Читать онлайн
Твой свет доходит до меня

Какая была у вас колыбельная?

Задел за живое случайно услышанный по телевизору и такой неожиданный вопрос. «Какая колыбельная была у Гагарина? А какая колыбельная была у вас?» Наверное, у многих моих ровесников Юрий Гагарин был кумиром детства и юности. Стоит только услышать это имя, как в душе начинают звучать самые сокровенные струны. А какая же колыбельная была у нас, детей 60-х? И видится мне, освещенная луной комната в нашем старом деревянном доме на углу Поморской. Я, маленькая, лежу в кроватке, над которой висит любимый коврик с мишками – «Утро в сосновом лесу». Глаза мои закрыты. И сквозь чуткую дрёму слышу я бабушкин голос поёт:

Спи, дитя моё, усни,

Сладкий сон к себе мани.

В няньки я тебе взяла

Ветер, солнце и орла…

Чувствую, как морозная свежесть и запах снега наполняет комнату. Это мама вносит с улицы дрова для двух печек, чтобы до утра они просохли и бабушке легче было растопить печку.

… Совсем недавно я спросила своего взрослого сына; помнит ли он колыбельную, которую я пела ему когда-то? Да, конечно, с улыбкой ответил сын. Я была приятно удивлена, услышав далекое и не забытое до сих пор:

У кота ли у кота

Колыбелька золота.

У дитяти моего

Да получше, чем у него…

Наши мамы и бабушки, да и мы, ещё совсем молодые не были знакомы с современными высказываниями психологов о благотворном воздействии на ребенка материнского голоса, поющего колыбельную. Просто продолжали веками сложившиеся традиции. Здесь кстати будет вспомнить семейные концерты, столь популярные в России XVIII-XIX веках. Пение и игра на музыкальных инструментах были тогда одним из любимых занятий в долгие зимние вечера. Музицировали и женщины, ожидающие ребенка. Может быть поэтому, дети в семьях, где часто звучала музыка, рождались и росли более спокойными и гармоничными. Мне посчастливилось быть свидетелем яркого, незабываемого эпизода. Он как раз попадает в тему, затронутую здесь.

Было это несколько лет назад. Мы с сыном отдыхали в одном подмосковном пансионате. Вечерами все желающие скидывались по десятке водителю автобуса, и он возил нас на концерты, которые проходили Мозженке, в Доме культуры ученых РАН, расположенном в десяти минутах езды от нашего пансионата. В эти дни там проходил фестиваль камерной музыки. Так вот, в тот вечер выступал известный струнный квартет имени Глинки. А вместе с квартетом во втором отделении концерта под аплодисменты зрителей вошла, нет, – я вилась очаровательная молодая женщина в дивном наряде огненно-красного цвета. Зал замер в тихом восторге. И только несколько мгновений спустя я заметила, что к роялю подходит… беременная женщина! Причем уже где-то в преддекретном сроке. Это была пианистка Виктория Корчинская-Коган. Внучка гениального Леонида Когана, являющая третье поколение легендарной семьи известных всему миру музыкантов.

В Архангельск приезжали с концертами Ярославского симфонического оркестра Леонид и Павел Коганы. Позже – их внук и сын Дмитрий. Мне выпало огромное наслаждение слушать их концерты. И с вполне понятным интересом я шла на концерт Виктории. Она играла так самозабвенно, с такой страстью и темпераментом, что всё её сильное молодое тело сотрясалось от мощных мажорных аккордов. Признаюсь, меня не покидала тревога: не повредит ли такая сильная эмоциональная и физическая нагрузка её будущему ребенку? Но это была родная стихия звуков, которая на генетическом уровне в этой семье переходит из поколение в поколение! И питает гениев раньше материнского молока, ещё до появления их на белый свет. Мать Виктории Нина Леонидовна Коган, замечательная пианистка, с двенадцати лет выступавшая в концертах с отцом, сидела рядом и переворачивала ей страницы партитуры. Быть может, и она, когда ждала рождения дочери, выступала с концертами?! Не потому ли Виктория стала виртуозной пианисткой? Ведь ребенок во чреве матери всё слышит и впитывает все впечатления внешнего мира. И это нередко определяет его судьбу.

В тот вечер, вернувшись с концерта в пансионат, я долго не могла заснуть. Сидела на балконе. В душе продолжала звучать дивная музыка. И оживал прекрасный образ беременной женщины в одеянии цвета алой зари. И отзывались эти впечатления радостями и болями сокровенных материнских чувств, дорогих воспоминаний. Не заметила, как начался сильный дождь. Тихо, стараясь не скрипеть балконной дверью, я вошла в наш двухместный номер. Свернувшись клубочком, как раннем детстве, сын спал, положив ладонь под голову. И глядя на него, вдруг вспомнила я ещё одну колыбельную-молитву негритянской матери за чадо своё. Её поведал в одном из своих интервью замечательный режиссёр Владимир Спиваков. Да так, что она запомнилась мне раз и навсегда.

«Поздним вечером, когда на небосводе зажигаются яркие звезды, женщина качает своего маленького сына и напевает: Я люблю тебя. И буду любить тебя всегда». Проходит время и вот уже сын стал тинэйджером. Он носит вызывающую прическу и от него пахнет дешевыми сигаретами, он сквернословит и грубит матери. Но когда поздно ночью, вернувшись с очередной тусовки, он засыпает, чуть успев положить голову на подушку, мать тихонько, чтоб не разбудить его, подходит к кровати сына и поёт: «Я люблю тебя. И буду любить тебя всегда». Но вот ещё проходит немало лет. Мать уже старая и больная. Она всё так же любит сына, но не может встать с постели и подойти к нему… А у сына уже своя семья. И вечером, когда на небе зажигаются звезды, сын подходит к кровати старой матери и, убедившись, что всё хорошо, берет на руки свою маленькую дочурку, выходит с ней на балкон и, глядя в звездное небо, качает ребенка на своих сильных руках. И тихонько говорит дочке: «Я люблю тебя. И буду любить тебя всегда…»

Теперь мне кажется, что это и моя тоже колыбельная матерей всех времён и народов. Ведь есть такая русская пословица: «Мать носит ребенка под сердцем девять месяцев. А потом в своём сердце – всю жизнь.

Дом на улице Серафимовича

Одно из моих любимых мест в городе –улица Серафимовича, от Троицкого до Чумбарова-Лучинского. Причем та её сторона, что начинается зданием архангельского лесничества, которое в 1983 году было сдвинуто на 20 метров вглубь квартала. Я любовалась, проходя мимо, его гармоничными пропорциями. Но стоял на этой улице, да и теперь он есть, заветный дом с мезонином и высоким шпилем над крышей. Дом, к которому я летела как на крыльях.

Вот и теперь многие годы спустя, когда иду я мимо чудом уцелевших с моего детства, крепких деревянных домов, и старые тополя приветливо шелестят листвой, всё видится мне, будто из дома с мезонином выходит седая как лунь женщина, благородного облика, в изящной шляпке с вуалью, непременно в перчатках. Её темное, строгое платье украшает цветной крепдешиновый шарф, скрепленный на груди красивой брошью. Всегда элегантная, она идет по улице легкой не по годам, походкой. Эту женщину знали в Архангельске все, кто так или иначе был связан с музыкой, у них и теперь её имя вызывает трепет преклонения. – Александра Ивановна Воскресенская, преподаватель музыкальной школы №1 по классу фортепиано. Любимая ученица известного композитора Майкапара, аристократка по духу и происхождению, человек энциклопедических знаний, владеющая пятью иностранными языками, она отличалась редкой душевной теплотой и щедростью. Благодаря ей, моей учительнице, я на всю жизнь усвоила: чем интеллигентней человек, тем меньше он подвержен высокомерию, тем проще он в общении, с учениками, коллегами. Мало сказать, что она была моей учительницей музыки. Она стала кумиром моего детства. Не экранным или эстрадным, как это было у моих сверстниц. Но живым близким человеком.

Помню её чуткие руки, закутывающие меня, восьмилетнюю малышку в пуховый платок поверх шапки и шубейки, завязав его концы на спине. В те зимы стояли сильные морозы. И никто из младших учеников Воскресенской не уходил с занятий домой, не пройдя её личного «дресс-контроля».

… Вспоминается один эпизод. Мне было лет восемь-девять. Я сижу в длинном, тускло освещенном коридоре старого здания первой музыкальной школы. Жду, когда Александра Ивановна закончит занятие с одним из её учеников и пригласит меня в класс. На мне старенькие валенки, они насквозь промокли. Ноги замерзли. Мне холодно… Чувствую, как «мурашки» озноба пробегают по спине. А из класса доносятся звуки пьесы «На тройке. Ноябрь» из «Времен года» Чайковского. Музыка настолько точно эмитирует бег тройки по морозному заснеженному полю, и звон колокольчика под дугой, что от этих выразительных звуков мне становится ещё холодней… Но вот, наконец на пороге класса появляется Александра Ивановна. Её лицо всегда спокойное, словно озарено каким-то внутренним светом. От него идет тепло. Я прохожу к роялю, беру первые аккорды. Учительница касается моих, холодных как ледышки, рук и вздрагивает: «Что с Вами?» Она всех учеников, от мала до велика, называла «на Вы». Я заплакала, и призналась в своей беде… А у рояля под моими валенками уже растекалась грязная лужица… И тут Александра Ивановна берёт меня за руку и ведёт в канцелярию: «Екатерина Александровна, – обращается она к секретарше, будьте так любезны, напоите эту юную особу горячим чаем. А сама тем временем протягивает мне большую шоколадную конфету, вроде «Гулливера», «чтобы чай был слаще».

У Воскресенской в работе с детьми был любимый приём. Когда она чувствовала, что ученик утомился и его надо встряхнуть, она давала шоколадную конфету и просила пройтись до канцелярии, посмотреть на часы что висят на стене и сообщить ей, точное время. Рассказывают, что Воскресенская в голодные военные годы подкармливала своих учеников, конечно же не только конфетами…

Но вернемся к эпизоду с мокрыми валенками. Когда вернулась я в класс, напившись горячего чая, учительница вместо урока, отправила меня домой. И посоветовала хорошенько прогреться. Нет, ванны у нас тогда не было в деревянном доме с печным отоплением. Её заменил потогонный отвар из сушеной малины. Склонная в детстве к простудам, на сей раз я не заболела.

Своих учениц Александра Ивановна часто приглашала на занятия к себе домой. Она давала уроки музыки и тем детям, которые по нездоровью или бедности не могли посещать музыкальную школу. Помню с каким трепетом я всякий раз подходила к дому на Серафимовича. В комнате Воскресенской царствовал рояль. И был невообразимый «лирический беспорядок». Всюду – нотные альбомы, книги, журналы, газеты на иностранных языках. Стены комнаты украшены картинами художников и модными тогда вышивками в рамках под стеклами. И живые цветы от благодарных учеников.

Когда-то, в этой квартире, где жили сестры Воскресенские, Александра и Зинаида, часто собиралась «творческая элита» Архангельска. Здесь бывал и Степан Григорьевич Писахов и многие другие известные в городе художники, музыканты. Летом из открытых окон мезонина, где жили сёстры, разливались прекрасные звуки, и долго звенели над домами, доносились до самой набережной…

Александра Ивановна дарила каждому, кто посещал её, забытую ныне «роскошь человеческого общения». К ней тянулись, её навещали даже те, кто давно покинул Архангельск. Почти всякий раз, когда я приходила к любимой учительнице, у неё уже сидели гости, бывшие ученицы. Мы всегда находили общий язык.

Давно закончила я музыкальную школу и мои занятия в доме на Серафимовича прекратились. Но за годы учения и человеческого общения с Александрой Ивановной у меня сложилась привычка ходить к её дому перед экзаменом. Из школьных лет привычка перешла на студенческие годы. Это была дорога загаданных желаний и надежд на удачу. В институте, особенно в летнюю сессию, когда за окном белые ночи тянут и манят куда-то, так трудно сосредоточиться на подготовке к экзамену. Сказывается утомление конца учебного года…