Читать онлайн
Звезда Серафима Саровского… Звезда любви…
Звезда Серафима Саровского… Звезда Любви…»
История живет не столько в документам сколько в памяти людей…
От издателя
Роман Лоры Козловской «Звезда Серафима Саровского… Звезда Любви…» – это роман о красивых людях, где их любовь и дружба представляют собой высокий уровень человеческих взаимоотношений. И не только об этом… Еще он о людской ненависти, корысти, подлости, хамстве, предательстве и о… христианском всепрощении.
Роман так называется потому, что когда-то, когда главный герой романа – Михаил Богдан был еще мальчиком, его бабушка показала ему в небе красивую звездочку, которая людям с чистой душой дарит большую и светлую любовь. Роман основан на реальных событиях. Это история семьи из знатного рода Козловских в четырех ее поколениях. В романе затронуты семьи других дворянских и шляхетских родов, а так же семьи простых людей, судьбы которых тесно переплелись воедино. Герои романа – реальные люди и почти все они с реальными именами и фамилиями. Исторический фон романа – времена жестокого гнета крестьян их панами в Царстве Польском, Первая мировая война, Октябрьская революция, которая уничтожила всю русскую интеллигенцию, а оставшихся принудила выживать в ужасающих условиях, а также период НЭПа, репрессии 1937 года, Великая Отечественная война…
С любовью и профессионализмом автор подходит к повествованию, умело оперируя как языковыми приемами, так и историческими деталями, наполняющими текст достоверностью. Читательская аудитория такого издания будет включать довольно обширный круг взрослых, умудренных опытом людей, коих не отпугнет внушительный объем книги, и тех, кто истосковался по качественной литературе в духе русской классики ХIХ века. Впрочем, и молодежь, захваченная описанной эпохой, безусловно, найдет свой интерес в прочтении произведения и почерпнет для себя много любопытного и нового.
Часть первая
I. Терзания Михаила Селивестровича Богдана
…И к небу взор поднявши свой,
У Бога для неё просил пощады…
Последние дни августа 1932 года выдались в Могилеве ненастными. Вот и в ту беспокойную для семьи Михаила Богдана ночь неистовствовала гроза, рассекая небо зигзагообразными молниями и разбрасывая по саду ветки мечущихся под разгулом стихии деревьев.
Молодая рябина, растущая под окном спальни Михаила, тревожно стучала красными гроздями по стеклу окна, как бы моля хозяина спасти ее от ливневого дождя и порывов обезумевшего ветра.
Ночь близилась к концу… Михаил ворочался с боку на бок, отчетливо осознавая, что и в эту ночь уснуть ему не удастся: в соседней комнате мучительно стонала от нестерпимой боли его супруга Анна.
Устало встав с кровати, он снова подошел к иконе Николая Чудотворца, серебряный оклад которой был освещён тлеющим огоньком лампадки.
В полумраке комнаты этот высокий сорокапятилетний мужчина казался много старше своего возраста. Не знакомые с ним люди, посмотрев сейчас на него со стороны, решили бы, что перед ними пожилой, лет шестидесяти пяти человек, который или очень устал от жизни, или болен неизлечимой болезнью. А взъерошенные кольца волос, уже тронутые сединой, помятые парусиновые брюки и несвежая полотняная рубаха поверх них выдавали в нём человека неопрятного и явно безразличного к своей внешности.
На самом деле Михаил таковым не являлся. Все, кто знал этого мужчину, оценивали его как до педантичности аккуратного во всех отношениях человека, признавали в нём эстетически развитую личность. Мало того, он был на редкость красив, что доставляло наслаждение женскому взору, будоражило их воображение и приводило в смятение сердца… Просто горе, нежданно-негаданно свалившееся на его плечи, сильно вымотало его за последние дни и поселило на лице печать мученика… Величественная его стать поникла, черные круги легли вокруг синих глаз, ясный взор потух, уступив место непреодолимой тоске… Скулы и подбородок покрыла трехдневная щетина.
Упав перед образом Николая Чудотворца на колени, Михаил почувствовал непреодолимое желание снова и снова молиться этому могучему святому, но вдруг со страхом осознал, что все молитвы, которые он непрестанно и так страстно читал на протяжении нескольких последних ночей, как по мановению волшебной палочки, покинули его память. Стоя на коленях, он, обхватив голову руками, только раскачивался из стороны в сторону и безутешно плакал. Несчастье опустошило его и, расставив на жизненном пути засады и тупики, с каждой минутой все явственнее забирало у него надежду на счастливый исход в трагически сложившихся обстоятельствах, свалившихся на его семью.
Неожиданно Михаил почувствовал, как неведомая сила повелела ему подняться с колен и подойти к иконе. Неосознанно повинуясь, он выполнил команду и, подойдя вплотную к лику святого, увидел, что взгляд его, всегда властный, проницательный, вызывающий в человеке чувство смирения и дисциплинирующий его поведение, на удивление явственно поменялся… Создавалось ощущение, что святой услышал его, свое чадо Михаила, и, пожелав внять его мольбам, взывает к доверительному с ним разговору. И так захотелось измученному горем Михаилу излить боль своей души Николаю Чудотворцу, захотелось поговорить с ним так, как это можно было бы сделать с самым близким человеком, рассчитывая на взаимопонимание, искренность и дружескую поддержку с его стороны!
– Николай Чудотворец! – протянул Михаил к иконе свои трясущиеся мелкой дрожью руки, – молю тебя!.. Молю о пощаде!.. Жена моя Аннушка заболела… Несколько дней назад укусила её за ногу бездомная собака. Рана сильно нарывает. Все усилия были брошены на то, чтобы облегчить её страдания, однако до сего дня даже врачи не в состоянии ей помочь…
На мгновение он умолк, как бы собираясь с новыми силами и новыми мыслями… Затем вдруг заговорил быстро, сбивчиво, не обращая внимания на сильно пересохшие губы: «Николай Чудотворец, помоги! Умоляю, помоги!!! На силу твою чудотворную уповаю! Так хочу верить, что не откажешь мне в моих мольбах! Верю в тебя, Чудотворец! Верю!» – ударил он себя кулаком в грудь. «Верю в тебя! Верю! Верю!» – бил и бил он себя в грудь, тихо рыдая, и только тело его сотрясалось от клокочущей в глубине души боли. Грубо, по-мужски, смахнув с глаз горячие слезы, он вновь продолжил свою исповедь: «Николай Чудотворец, вчера днем в очередной раз приезжал к нам врач. Он осмотрел ногу Анны, перебинтовал её, сделал укол, а потом, уходя, сказал, что если до утра лучше не станет, придется забрать Анну в больницу для ампутации ноги»…
Последняя произнесенная им фраза помутила его рассудок, осознание неотвратимого горя больно сдавило сердце, а желание помочь любимой женщине наткнулось на ощущение полной беспомощности в достижении желаемого. Никогда в жизни Михаил не чувствовал себя таким никчемным и бесполезным для той единственной в его жизни женщины, которая так остро нуждалась сейчас в его помощи. Отчаяние перед собственным бессилием остро ударило по его мужскому самолюбию. Он отошел от иконы и принялся ходить из угла в угол по комнате, с трудом понимая, кто он, где он, не отдавая отчёта в своих действиях, испытывая только лютую ненависть к самому себе.
«Ну, чем, чем я еще могу помочь своей Аннушке?!» – вновь и вновь обращался он всё с тем же вопросом к измученному своему сердцу.
Пришедший ему на помощь разум тут же стал импульсивно анализировать, какие варианты в оказываемой им помощи жене могли быть еще упущены… Когда же оказалось, что все возможности его исчерпаны, а значит, остается только уповать на волю судьбы он, сдавив голову руками, принялся истерично метаться из угла в угол по комнате…
– Ненавижу себя!.. Ненавижу!!! – вырвалось с отчаянием из его груди. – Из-за тебя, мразь, из-за тебя, ничтожество, погибает сейчас женщина, которую Господь сотворил из красоты и добродетели. Женщина, на которую надо молиться, как на икону, а не использовать, как тягловую силу, взвалив непосильный груз бытовых проблем на её хрупкие плечи! Женщина, чьи предки кровными узами были связаны с членами высочайших дворянских семей! Да как ты, простолюдин по происхождению, даже в мыслях посмел поставить себя рядом с ней?!! Тебе же, ничтожество, когда ты просил ее руки и сердца, четко разъясняли: не порть жизнь Анне! Не сможешь ты обеспечить привычного для нее уровня жизни! Не сможешь! Не сможешь!!!
Истерзанный чувством вины перед женой, Михаил устало привалился спиной к стене и опухшими от слез глазами стал безучастно вглядываться в полумрак комнаты. Постояв так какое-то время, медленно съехал по стене вниз, присел на корточки и, вцепившись руками во взъерошенные волосы, тихо заплакал. Плакал он горестно и безутешно, не контролируя своих эмоций, так, как плачут сломленные жестокой судьбой люди. Он уже осознавал всю безысходность положения, в которое его загнала беда.
Сколько так просидел на полу, и сам не знал. Но вдруг поймал себя на мысли, что взгляд его оценивающе скользит по стенам и обстановке комнаты, в которой он находится, а мозг проводит детальное сравнение увиденного, представляющего собой удручающее зрелище, с красивой картинкой роскошного дома семьи Козловских, где провела его Аннушка свое детство и юность.
Этот дом, со всей присущей ему претенциозностью, все отчетливее и отчетливее стал проявляться в его сознании, что еще острее подчеркивало всю серую действительность, в которой сейчас находилась его любимая женщина…
Михаил снова пробежал взглядом по комнате… Вот перед ним две деревянные кровати, небольшой двустворчатый шкаф и высокий комод с шестью большими выдвижными ящиками. Эту мебель он сделал своими руками, сделал умело и с очень большой любовью. Створки шкафов, спинки кроватей и ящики комода украсил накладным декором, представляющим собой сложную композицию из плодов рябины с ажурными листочками и веточек дуба, усыпанных желудями.
Все свободное время после работы на Могилевской шелковой фабрике, где он числился плотником, Михаил проводил в своей столярной мастерской. Там, всецело отдаваясь любимому делу, мастерил он мебель на радость родным и близким, и все те, кто бывали у него в гостях, искренне восхищались его талантом краснодеревщика, коим он и слыл во всей округе. Да Михаил и сам не без гордости для себя отмечал, что любая вещь, задуманная им для воплощения в жизнь, оказывается ему по плечу и исполняется искусно, что радовало его сердце и побуждало к новым свершениям. И ведь на самом деле, до этой минуты Михаил без всяких сомнений довольствовался обстановкой своего дома, которую создал своими руками… Но только до этой минуты!!! А теперь вся эта самодельная мебель показалась ему обыкновенной кустарщиной!.. Жалкой подделкой под ту роскошь, которая в девичестве окружала его Аннушку. Это обстоятельство жесточайшим протестом вырвалось из его души наружу…
– Кошмар! Какой же кругом кошмар! – прохрипел он, потерявши по причине усталости свой приятный природный баритон. А взгляд его, преисполненный отвращения, снова и снова скользил со шкафа на комод, с комода на кровати. Этот взгляд уже делал свое дело… Безо всякого сожаления он крушил всю обстановку комнаты. Крушил то, что совсем недавно было дорого для него, являлось предметом его гордости, составляющей уюта в его доме, составляющей уюта в их отношениях с Анной.
– Да разве на таких убогих кроватях должна спать моя Анна, моя Царица?!! – возопил он к самому себе и тут же почувствовал, как очередная горячая волна отчаяния обдала его сердце. Он снова с брезгливостью взглянул на одну из кроватей, где провел уже несколько бессонных ночей… На сбитую простынь и смятую подушку… На съехавшее на пол одеяло… На низкие потолки комнаты и небольшое, с ситцевыми занавесками окошко, выходящее в палисадник.
– О, Jezus Maria!!! – стремительно закрыл он руками глаза, – какая кругом убогость!.. Какая серость!.. И ведь это – самое большое, что я могу дать своей семье!!! Уста-а-ал!.. – вырвалось стоном из его уст. – Уста-а-ал!.. Как я устал!..
А в памяти его с какой-то болезненной навязчивостью стали вновь и вновь вырисовываться живописные картинки роскошного дома Козловских, где провела его Аннушка свое детство и юность.
Вот, совершенно отчетливо, видится ему фасад этого величественного двухэтажного каменного дома с шестью белыми колоннами у парадного входа и двумя скульптурами пантер из черного мрамора, мертвой хваткой держащих в зубах бездыханных перепелок.
Пантеры, стоящие на высоких пьедесталах, символизируют мощь и величие рода Козловских, а еще напоминают окружающим о том, что семья эта находится под покровительством потусторонних сил, способных любого неприятеля, посягнувшего на честь и величие этой фамилии, словно жалких перепелок, растерзать в клочья.
Здесь, именно здесь провела его Аннушка семнадцать лет своей беззаботной девичьей жизни. Здесь она жила со своей семьей: с дедушкой, князем Иваном Владимировичем, с родителями, с двумя своими братьями и двумя сестрами.
Этот дом, когда Михаил увидел его впервые, тут же напомнил ему огромный белый корабль, на века бросивший свой якорь в глубине аллей старого ухоженного парка. Больше века в натертых до безупречного блеска окнах этого дома отражалось живописное озеро, находящееся почти рядом с парадным его входом.
Между озером и домом – вольготная лужайка, поросшая мягкой зеленой травкой. В самом центре лужайки – круглая беседка-ротонда, зеленый купол которой поддерживают восемь белых колонн.
А вот узкая тропинка, протоптанная ногами людей через эту лужайку. Веселой извилистой змейкой бежит она от дома к озеру, соединяя собой рукотворное чудо, созданное людьми – роскошный дом Козловских, с чудом нерукотворным – озером, созданным на радость окружающим самой матушкой-природой.
Как кадры из немого кино, замелькали в сознании Михаила восхитительные интерьеры просторных залов дома Козловских, по которым водила его тогда, в далеком уже 1915 году, совсем еще юная Анна.
Вот ему видится, как входят они с Анной в зал для приема гостей, потолки которого отделаны лепниной, а стены окрашены в темно-голубой цвет… Высокие полуциркульные проемы окон украшены шторами из белого воздушного шелка. Торжественность им придают затейливые ламбрекены, кружева и многочисленные банты. Солнечный свет струится из окон и падает на яркие узоры персидских ковров, устилающих паркетные полы зала, рассеивается по его стенам, по старинной мебели, по роскошным статуэткам и посуде из мейсенского фарфора, искрится в хрустальных подвесках многочисленных люстр, в позолоте рам, обрамляющих портреты знатных предков Анны.
А вот и большой белый рояль, в центре которого – высокая фарфоровая ваза, наполненная цветами белых хризантем. Вокруг рояля сгруппировались мягкие кресла с подлокотниками…
Следующее помещение, которое явственно прояснилось в памяти Михаила – зал для проведения балов… Очень большой и светлый зал, с колоннами по обеим сторонам. Стены бальной залы и колонны окрашены в белый цвет, капители колонн тонированы позолотой.
Спальня его Аннушки на втором этаже… Просторная комната с двумя высокими окнами. Стены оклеены обоями розового цвета с орнаментом из мелких белых цветочков.
Вся мебель в комнате Анны: большая кровать, два двухстворчатых шкафа, тумбочки, стулья, комод и секретер – выполнены из дерева и тонированы в белый цвет.
На небольшом диванчике, обтянутым розовым шёлком, сидят две большие фарфоровые куклы, одетые в длинные кружевные платья и в милых ботиночках на ногах. Носик у одной из кукол отбит….. но от этого её взгляд не утратил своего былого высокомерия…
На стене, напротив кровати Анны – большой портрет в белой деревянной раме, на котором изображена маленькая, лет пяти девочка, сидящая на розовом диванчике в обнимку всё с теми же двумя куклами. Несомненно, что это Аннушка, хозяйка этой комнаты и этих кукол!..
На тумбочке, обок с кроватью Анны, стоят два канделябра с множеством оплывших свечей. Это наводит на мысль, что хозяйка комнаты подолгу читает ночами. Подтверждением тому – лежащая рядом с канделябрами книга, повидавшая много человеческих рук. Она лежит раскрытыми страницами вверх. Михаил вспомнил, насколько же велико было его желание узнать, как называется эта книга и чем уж так сильно смогла она заинтересовать его любимую Аннушку, раз уж она все ночи напролет не выпускает её из рук. Но… не решился он тогда этого сделать…
Но особое, неизгладимое впечатление произвела тогда на Михаила большая кровать Анны с белым кружевным балдахином в ее изголовье. Полы балдахина были раздвинутыми, что и позволило ему оценить всю роскошь спинки этой, со сложным ажурным узором, кровати.
Царственную изысканность её ажурному узору придавала вкрапленная в него позолота, а элемент декора из дерева, в виде белых голубка и голубки на самой ее вершине – неповторимый шарм.
Голубок, цепко ухватившись своими позолоченными лапками за витиеватый узор спинки кровати, держал в позолоченном клювике розовый бантик с прикрепленным к нему сердечком из червонного золота. Створки сердечка при желании можно было раскрыть, спрятав внутрь портрет возлюбленного. Для этого стоило лишь повернуть в крохотной замочной скважине такой же крохотный золотой ключик.
С каким же нежным трепетом смотрел этот голубок на свою возлюбленную голубку, страстно желая только одного: чтобы она приняла из его клювика заветное сердечко!.. Но голубка пребывала в раздумьях… Отвернув от голубка-кавалера свою головку в сторону, не спешила она принимать от него приготовленный для нее подарок.
Михаил совершенно отчетливо припомнил ту волну ревности, которая обдала тогда его молодое, страстно влюбленное в Анну сердце: «А вдруг это сердечко уже было занято кем-то?» И тут же – мучительное сомнение: «А вдруг ему всё-таки не удастся его завоевать?»
Но….. все это было давно… Очень давно… На этом Михаил прервал свои воспоминания.
– И зачем я только появился на жизненном пути Анны?! – с истеричными нотками в голосе обратился он к самому себе. – Зачем?!! Кто пояснит мне, зачем?!! – все сильнее и сильнее стали накрывать его эмоции. – Ради меня отказалась она от хорошей жизни, на которую вправе могла рассчитывать. Ради меня ввергла себя в ситуацию жить тем, что предлагают ей теперь обстоятельства. Ну-у-у… и что же они, эти обстоятельства, предлагают ей теперь?.. – пробежал он ненавидящим взглядом по обстановке комнаты, в которой находился. О-о-о….. какое же уныние навеяло на него вновь всё то, что его окружало… Всё то, что, до сего времени, не только удовлетворяло, но и позволяло чувствовать своё превосходство над теми, кто жил гораздо беднее его семьи.
– О, Jezus Maria! – с горечью воскликнул он, – если бы еще и мебелишку своими руками не смастерил, то обстоятельства нашей жизни с Анной сложились бы куда плачевнее, нежели теперь. На жалкие гроши, приносимые мною с шелковой фабрики, сильно-то не разгуляешься!.. Достойно на них не проживешь… «Что ж… – с горечью усмехнулся он, – остается только надеяться, что когда-нибудь наступит то лучшее, ради которого приходится жить в тягостном его ожидании сегодня. А наступит ли оно, то лучшее, на которое ты, Михаил, уповаешь? Ну?!! Как мыслишь?!! Наступит?..» – обратил он въедливый взор в глубину своего сердца. «Так наступит или нет?!!» – заиграли желваки на его лице, а руки инстинктивно сжались в крутые кулаки…
«Нет…. не наступит! – пришел ему незамедлительный ответ из глубин его подсознания. – Обречён ты, Михаил Богдан, на вечную бедность… Обречён!!! Да и всё твоё семейство, так же, как и ты сам, обречено на ту же вечную бедность!!! Даже и не сомневайся в этом… Даже и не сомневайся…»
– А я и не сомневаюсь!.. Знаю, что обречён!.. Знаю!!! – с ожесточением ответил он самому себе, – скорее, для того, чтобы еще больше разозлить себя и с этой злостью выплеснуть из своей души наружу как можно больше скопившегося на жизнь гнева. – Да и только ли я обречен на эту бедность?.. Только ли я один?.. Да ведь и Аннушка моя понесла тот же тяжкий крест, что и я!.. Ох, как понесла!.. – ухватился он руками за голову. – И ведь по моей вине его понесла!.. По моей вине!!! – выкрикнул он вдруг сорвавшимся на фальцет голосом.
И новая, неудержимая волна очередного гнева, вызвавшая еще большее отвращение ко всему тому, что попадало в поле его зрения, окатила его сердце. Ум его помрачился, губы затряслись мелкой дрожью… Состояние на грани сумасшествия…
Неуемная ярость подхватила его с пола… Не в силах больше контролировать свои эмоции, он резко рванул съехавшее с кровати одеяло, прилежно сшитое Анной из разноцветных лоскутков штапеля и ситца, и отшвырнул его в сторону… Следом сорвал с кровати смятую, серую простынь… Затем, в полном исступлении, принялся сбрасывать с кровати подушки, грязные наволочки которых давным-давно нуждались в добросовестной стирке.
– К чёрту все!!! Все к чёрту!!! – орал он, отшвыривая от себя в разные стороны всё то, что попадало в поле его зрения: сбившийся на полу коврик, грязные носки, а еще башмаки, почему-то валяющиеся посередине комнаты… Одним движением руки сбросил с комода пузырьки и гребни, откинул в сторону попавшийся под руки стул… Наконец, вымученный, рухнул на краешек своей растерзанной кровати…
– Господи! Как жить?!! Как жить-то, Господи?! – вскинул он страдальческий свой взгляд и трясущиеся руки вверх. – Аннушка моя, аристократка по сути своей и по своему происхождению, вынуждена теперь водить свиней, доить корову, день и ночь обшивать наших дочерей, рожденных от моей безумной страсти! Да!!! Да!!! От моей безумной страсти!!! – как-то уж очень озлобленно кинул он последнюю фразу в сторону того, кого рядом с ним, несомненно, не было, но, несмотря на это, все-таки дерзнувшему усомниться в сказанном им…
– Ну-у-у… что, пан Богдан, – снова язвительно обратился он к самому себе, – говоришь, любовь к княжне Анне Козловской скрутила тебя тогда в бараний рог?!! Влюбился в нее с первого взгляда?.. Жизни без нее уже себе не представлял?!! Не-е-ет, дорогой мой, – в глазах его проскочили искорки сумасшествия, – о себе ты тогда в первую очередь думал!.. О себе!.. Только о себе самом!!! Надо было зажать свои чувства в кулак, во-о-от та-а-к!!! – сжал он кулак до хруста в пальцах, – и уйти с её пути, коль уж понимал, что ничего не сможешь ей дать! Уйти!.. Слышишь?.. Уйти!!! Правильно, что её мать возненавидела тебя, ничтожество! Правильно!!! Ох, как правильно!!! – ударил он в исступлении кулаком о стену. – Правильно! Правильно!!! Правильно!!! – стал он бить и бить кулаком о стену, не обращая внимания на страшную боль в костяшках пальцев…
Но тут….. образ Николая Чудотворца все отчетливее и отчетливее стал проясняться в его сознании. Взгляд Святителя был полон гнева… Что произошло с ним дальше, Михаил и сам до конца не понял. Но словно незримая рука подняла его в воздух и кинула на колени перед ликом святого…
– Святой Николай Чудотворец! Молю тебя, помоги сохранить здоровье и жизнь моей любимой Аннушке, – страстно зашептал Михаил. – У нас пять дочерей, которых еще предстоит поставить на ноги. Старшей Вере – шестнадцать лет… Тонечке – четырнадцать… Ольге – двенадцать… Анфисе только десять… Ну, а самой младшенькой нашей, нашему «Мизинчику», нашей Галочке, ещё и двух-то не исполнилось. Девочки совсем малы и ещё долго будут нуждаться в нашей родительской опеке. Николай Чудотворец, я целыми днями пропадаю на работе и только вечерами могу немного разгрузить свою женушку, на плечи которой взвалена вся работа по дому и хозяйству. Что же мы будем делать, если ей отнимут ногу и она на всю жизнь останется инвалидом?.. А если… и вовсе умрет?..
От страху, что такое подумал, Михаил крепко-крепко зажал себе рот рукой… Горячие слезы навернулись на его глаза и, обжигая щеки, потекли на засаленную полотняную рубаху, где стали расплываться большими мокрыми пятнами.
Но тут… за стеной, послышался легкий стон Анны. Михаил встал с колен и отошел от иконы к окну. Опершись лбом о стекло, он стал отрешённо вглядываться в темную улицу. Непроглядная ночь очень неохотно уступала место зарождающемуся утру. Дождь немного стих, только ветер продолжал нещадно качать из стороны в сторону замученную ночной стихией рябинку. Растеряв из своих гроздей добрую половину еще не доспевших красных ягод, оплакивала она их бурными потоками слез, льющихся с ажурных её листочков на землю.
Наконец, набравшись самообладания, Михаил отошёл от окна и решительно направился в соседнюю комнату, туда, где уже третьи сутки напролёт лежала прикованная к постели его ненаглядная жена, его, несравненная Аннушка, его цветочек по имени «Анютины глазки», как любил он ласково шептать ей на ушко…
В комнате, где одиноко лежала в своей постели не подающая никаких признаков жизни Анна, царил полумрак. Михаил подошел к ней и с болью в сердце стал всматриваться в её изможденное лицо. Большие глаза Анны, прикрытые веками, сильно ввалились, а аккуратный, с небольшой горбинкой носик заострился. Губы были бледны и сильно пересохли. Длинная тёмно-русая коса растрепалась и уныло свисала с кровати. Цветастый штапельный платочек, покрывавший её голову, сбился и сиротливо лежал на краю подушки… Поверх лоскутного одеяла, которым она была укрыта, покоились скрещенные на ее груди маленькие, натруженные тяжелым крестьянским трудом ручки…
Создавалось впечатление, что она мертва, и только игра теней на её лице, творимая мечущимся из стороны в сторону фитильком лампадки, придавала её образу какую-то живость…
Услужливое воображение Михаила не заставило себя долго ждать, нарисовав в его сознании жуткую картину похорон любимой жены. Его сердце, уставшее от страданий, тут же отозвалось в груди нестерпимой болью, которая вырвалась наружу протяжным стоном.
Отмахнувшись от страшного видения, Михаил несколько раз перекрестился и тихонько, чтобы не потревожить жену, присел на краешек её кровати…
– Как себя чувствуешь, цветочек мой? – спросил он ее. Однако и сам до конца не понял, обратился к ней вслух, или мысленно, настолько слабым был его голос. Но увидев, что ресницы Анны едва дрогнули, легонько погладил своей рукой безжизненно лежащую поверх одеяла её руку и тихо сказал: «Вижу, Аннушка, что дела твои неплохи… Совсем неплохи… Скоро ты поправишься, и у нас с тобой все снова будет хорошо… Правда, любимая?..»
Но Анна молчала… Он же, поняв, что сказанное им прозвучало охрипшим и уставшим, полным бедственного уныния голосом, да ещё без малейшей веры в то, что она, жена его, когда-нибудь непременно поправится, сильно испугался этого и стал настороженно всматриваться в её лицо. Как же ему хотелось, чтобы его Аннушка не разгадала смятения, охватившего его, не почувствовала, что он уже потерял веру в её выздоровление и сейчас, сломленный морально и физически, сидит тут, у её постели, не понимая, что ему со всем этим делать… Скорбь его души, собравшись в горестный комок, горячими слезами вырвалась наружу, и он беззвучно и безутешно заплакал…
Анна, ощутив присутствие мужа, попыталась приоткрыть глаза, но удалось ей это с большим трудом… Поняв, что на это уходят последние силы, она не предприняла другой попытки взглянуть на него и, расслабившись, снова впала в забытье…
Михаил взял ее руки и стал нежно целовать ссадины и царапины на её тонких пальчиках. Затем уткнулся в её ладошки небритым своим лицом…. нет, не уткнулся…. зарылся в них всем своим существом, желая найти успокоение в теплоте родных, но таких безжизненных сейчас рук, желая спрятаться в них от свалившегося на него горя. Тело его сотрясало беззвучное рыдание. Безутешные слезы смывали с истерзанной его души горе…
Но тут… ему показалось, что губы Анны шевельнулись. «Может, пытается что-то сказать? Хочет о чем-то попросить?..» – насторожился он. Склонившись над ней, стал вглядываться в её лицо. Он желал понять, на самом ли деле она хотела ему что-то сказать или ему это только показалась?.. Но нет, Анна по-прежнему находилась в забытьи. Михаил провел рукой по овалу её лица… потом по мягким её волосам, легонько поцеловал в висок, в то самое место, где под тонкой, бледной его кожей встревоженно пульсировала воспаленная змейка голубого сосуда…
Длинные ресницы Анны вновь легонько дрогнули… Он даже успел заметить, что по её лицу, на котором закрепилась безнадежная маска мученицы, проскользнула едва уловимая улыбка. Да, да, он это заметил!.. Но… только на короткий миг проскользнула и, задержавшись на нем не более, чем вспышка молнии на грозовом небе, снова уступила место сначала глубокому страданию, затем полубессознательному состоянию…
– Ох-х-х… Господи!.. Прости меня, Господи!.. – глухо простонал он. – Прости меня за то, что по моей вине эта роскошная женщина лежит сейчас здесь, в этом убогом жилище, совершенно истерзанная и покалеченная, а я, призванный помогать ей во всем, призванный защищать её от всего, сижу здесь, у её постели, полностью беспомощный и бессильный от безжалостно сломившего меня горя…
Михаил вновь стал целовать вымученные тяжелым крестьянским трудом пальчики своей любимой жены. Он целовал их так же нежно и ласково, как тогда, очень давно, когда предложил ей стать его невестой и услышал от неё в ответ вожделенное им слово – Согласна!!!
А еще ему припомнилось, как когда-то давно и с великим упоением наблюдал он за тем, как эти тонкие пальчики Анны свободно и непринужденно бегали по клавиатуре рояля, беря сложные аккорды произведений великого Шопена. Как же она, его Анна, была тогда еще юна!.. А как красива…
Как часто прокручивал он в мыслях воспоминания, связанные с днем первой их встречи, когда он, представленный княжне Анне Козловской своим другом Станиславом Войцеховским, жадно всматривался в неё, стоящую перед ним барышню, милый образ которой, втайне от него самого, уже давно жил в его сердце… Как важна для него была тогда каждая деталь, каждая мелочь тех мгновений, во время которых он познавал её… Пытался определить для себя, действительно ли перед ним та самая, к которой так стремилась его душа, та самая, о которой она давно уже плакала. Действительно ли это та женщина, которая в состоянии подарить ему настоящую любовь, которую с таким нетерпением ждало его сердце, вымаливая изо дня в день у судьбы…
– Когда же это было?.. Сколько времени прошло с тех пор?.. – неожиданно вслух спросил самого себя Михаил.
– В конце августа 1915 года это было, – прошептали в ответ его губы.
– В конце августа 1915 года?.. – переспросил он самого себя. – Что же получается?.. Семнадцать лет прошло с тех пор, как я повстречал свою Анну?!! Не может такого быть!.. Не может!!! Ведь ещё так свежи воспоминания, связывающие меня с тем днем, словно всё это было только вчера…
И мысли Михаила вновь поплыли в тот уже далёкий 1915 год, такой счастливый для них с Анной год, когда судьба соединила их сердца, и такой трагичный для всего человечества год, когда весь мир сотрясала жестокая, кровопролитная Империалистическая война.
Он вернулся мыслями в те, необычайно теплые для той поры года денёчки, когда он, двадцативосьмилетний студент из Варшавы, прибыл в город Могилев погостить к своему лучшему другу Станиславу Войцеховскому, которому, по воле судьбы, и суждено было свести его с Анной Козловской, с его будущей женой. Это было давно… Это было 30 августа 1915 года… Дата, с которой начался отсчёт их ярко вспыхнувшей, великой любви.
II. Приезд Михаила Богдана в Могилев к его другу Станиславу-Аугустасу Войцеховскому
Итак…. листки календаря 1915 года отсчитывали последние денечки уходящего лета. Уже второй год, начиная с 19 июля (1 августа) 1914 года, шла Мировая, или как ее ещё назвали, Империалистическая война, объявленная России Германией. Война, которая продлится потом 4 года и 4 месяца. Война, в которую будут втянуты 33 страны с населением более 1,5 миллиарда человек, а это 75 % всех жителей планеты Земля! Война, в итоге которой будет убито, ранено, искалечено около 30 миллионов человек. Но все эти данные подытожат потом, после её окончания – в 1918 году…
А пока, в данном 1915 году, о котором сейчас идёт речь, война только набирала свои смертельные обороты, принося с фронтов горестные сводки о провалах российских войск, плохо подготовленных к этой войне. Тысячи полуголодных, плохо экипированных, лишённых военной техники, оружия и боеприпасов солдат и офицеров, призванных на фронт, продолжали гибнуть за Россию и царя-батюшку в кровавых окопах этой Империалистической войны…
В это самое время из фронтовой полосы потянулись в Россию через Могилевскую губернию тысячи беженцев. В Могилеве первыми ласточками войны стали беженцы из Ковно (теперь Каунас). Это были евреи, выселенные в трёхдневный срок из крепости в город Могилев по приказу коменданта крепости, как элемент малонадежный и опасный. Возражать евреям не рекомендовалось, а рекомендовалось ехать в Могилев и оставаться там до конца войны. Незамедлительно собрав свои пожитки, они направились туда, куда им было приказано. Благополучно добравшись до Могилева, они, совершенно неожиданно для его жителей, наводнили город своими многочисленными повозками, наполненными домашним скарбом, пуховиками и подушками, из которых выглядывали испуганные лица стариков, старух и детей. Прямо-таки невиданное зрелище!.. Прохожие останавливались и с удивлением смотрели на всю эту бесконечную процессию, которая запрудила собой всю улицу от вокзала до Собора. Евреи же, решив, что добрались-таки до места назначения, начали потихоньку останавливать свои повозки и, пугливо озираясь по сторонам, слезать с телег…
Но, увы, в Могилеве их никто не ждал!.. О присутствии в Ставке столь опасных беженцев не было и речи! Как только все эти измученные долгим переездом люди приехали к месту назначения, в Могилев, им тут же было приказано в 24 часа покинуть город и ехать куда угодно, хоть в Тамбов… хоть в Пензу… хоть в Саратов… хоть к черту на рога, но только подальше от Могилева… подальше от Ставки!
Тут… нервы этих людей не выдержали, и они начали устраивать истерики, вздымая к небесам руки, но их некому было слушать. И уже утром от их присутствия в Могилеве не осталось и следа…
Неудивительно, что продолжительный переезд из Ковно до Могилева поглотил все средства этих несчастных людей, и одному Богу дано было знать, что их ждало в дальнейшей дороге, ведь в стране царила неразбериха, в городах и весях России люди пухли от голода, кругом царили грабежи и убийства…
Но были в Империи и другие, не тронутые войной города, словно все ещё живущие в благословенном 1913 году. К таким городам можно было смело отнести и город Могилев, который хоть и всколыхнулся, как и вся Россия, от объявленной войны, но на значительное изменение привычного для него уклада жизни это никак не повлияло. Всё так же, как и перед войной, работали учебные заведения, магазины, рестораны, кофейни… Проходили службы в церквях всех конфессий… Люди спешили в театры, кинематограф, ходили в гости. Все так же шли на службу утром чиновники, а вечерами играли в карты и развлекались с дамочками полусвета. И всё так же важный полицмейстер ездил на паре лошадей и наводил в городе порядок…
А еще, как и прежде, люди влюблялись, женились, разводились, рожали детей… Всё с тем же азартом перемывали друг другу кости, обсуждали последние веяния моды… Всё, как и прежде! Всё!.. Но… с одной лишь оговоркой – в те дни в душах людей, помимо интересов к своей и чужой личной жизни, помимо размышлений о смысле бытия да о хлебе насущном, множились страхи, связанные с тревожными военными сводками, поступающими с фронтов жесточайшей войны.
Вот именно в этом тревожном 1915 военном году, в конце его уходящего лета, а конкретно, в день 29 августа, молодой поляк Михаил Богдан и приехал в военную столицу Российской Империи – в город Могилев погостить у своего близкого друга Станислава-Аугустаса Войцеховского.
Дружба двух приятелей – Михаила Богдана и Станислава Войцеховского – уходила корнями в их раннее детство. Уже с тех самых пор они были не просто друзьями, они ощущали себя – братьями!..
Двадцативосьмилетний Станислав Адамович Войцеховский работал управляющим в одном из приватных банков Могилева, был богат и водил знакомства с завидными невестами из благородных семейств их города. По жилам Станислава Войцеховского текла голубая кровь знатных польских, литовских и немецких родов. А фамилия его отца, которую он носил, принадлежала к древнепольскому дворянскому роду Войцеховских. Еще в 1815 году, когда центральная Польша вошла в состав Российской Империи, император Александр I предоставил польской шляхте права русского дворянства, и предки Станислава переехали на постоянное местожительство в Санкт-Петербург, где сначала и родился его дед, Ян Войцеховский, а впоследствии и его отец, Адам Янович Войцеховский.
Будучи еще молодым человеком, Адам Войцеховский, в будущем отец Станислава, переехал из Санкт-Петербурга на постоянное место жительства в Варшаву, где оставалось проживать много его родственников и по линии отца, и по линии его матери. Там он получил хорошее образование, а позже очень удачно женился на дочери важного чиновника из влиятельного семейства Ландсбергисов, корни которого имели литовское происхождение. Семейство Ландсбергисов являлось носителями баронского титула, получив его от предков, титулованных дворян в нескольких поколениях. Представители семейства Ландсбергисов, по большей своей части, являлись банковскими служащими.
Сам же Станислав, сын Адама Войцеховского, родился в Варшаве в апреле 1887 года, однако все своё детство провел в Гродненской губернии, в одном из имений своего деда, барона Генриха-Гедеминаса Ландсбергиса, отца своей матери.
Дедушка и внук души не чаяли друг в друге, поэтому Станек, как звали малыша дома, практически не покидал деда и даже разъезжал с ним по всевозможным делам, куда дед брал его с чрезвычайным удовольствием.
С самых ранних лет маленький Станек, пухленький, златокудрый малыш с кукольными чертами лица, привык, чтобы им всегда и все восхищались…
«Ух, какой славный барчонок!..» – слышал он в свой адрес восторженные возгласы со стороны простых людей…
«Ох, какой неземной красоты ребенок! Словно Царица Небесная упустила из рук свое дитя, а его подхватили на руки земляне!..» – с упоением восторгались господа.
Первое своё образование Станек получал непосредственно в доме деда, который для этой цели нанял для своего беззаветно любимого внука гувернера-француза и лучших учителей, призванных дать мальчику знания, необходимые благовоспитанному человеку.
Домашнее образование окончательно испортило и без того уже балованного и капризного Станислава. А все потому, что он получил от деда вседозволяющую власть над появившимися в их доме взрослыми людьми, которым, как оказалось, отведена была роль стать не только его наставниками, но еще и объектами для отработки его лидерских задатков.
Зная о своей безнаказанности, Станислав без зазрения совести дерзил и своевольничал с ними, со своими учителями… А они, в страхе потерять хорошо, скажем так… очень хорошо оплачиваемую работу, потакали ему во всем, страшились лишний раз сделать ему какое-либо замечание даже тогда, когда его вздорное поведение совсем уж выходило за все немыслимые рамки вседозволенности.
Да и над дворовым людом не отказывал себе в удовольствии поизмываться маленький деспот Станислав, не имея никакого понятия о сострадании к простым людям. А также не упускал момент спровоцировать потасовку, а то и серьезную драку со своими сверстниками, если кто-то из них не угодил ему в чём-то или не пожелал подчиниться его воле.
Когда же Станек подрос и встал вопрос о дальнейшем его образовании, родители решили забрать его к себе в Варшаву, чтобы он продолжил свое обучение в лицее их города. Однако старый дед Генрих-Гедеминас Ландсбергис, чтобы не расставаться со своим любимым внуком, стал решительно настаивать на том, чтобы тот продолжил учебу в мужской гимназии неподалеку от одного из его имений. Родители Станислава предприняли попытку возразить ему, своему отцу, сославшись на то, что, несмотря на заметные достоинства гимназического образования, существует всё-таки немаловажный негативный аспект, связанный с этим самым гимназическим образованием, а в частности, что в гимназии не возбраняется принимать на учебу детей из других, более низших сословий общества. Пытались донести до него, что дворянство, особенно богатое и родовитое, неохотно отдает в гимназии своих детей, дабы не смешивать их с «грязным людом», в обществе которого их отпрыскам могут быть привиты дурные привычки и наклонности.
Но дед, в руках которого был основной капитал семьи, припугнул свою дочь и зятя тем, что если они будут ему противиться, то все движимое и недвижимое имущество семьи он передаст в пользу католической церкви. Тем более, нет ничего страшного, если мальчик научится общаться с детьми разных сословий. Ведь его готовят не к жизни в цветочной оранжерее, а к жизни в большом и сложном социуме, где на пути его повстречаются люди из разных слоев общества, в том числе, и из «грязного», как они изволили выразиться.
Ну, что ж… родителям Станислава ничего не оставалось делать, как только согласиться со своим вздорным отцом, и их сын Станислав-Аугустас стал посещать мужскую гимназию неподалеку от одного из имений своего деда.
По окончании гимназии Станислав в сопровождении своего деда переехал на постоянное место жительства в Санкт-Петербург, где по-прежнему оставалось проживать много его родственников – и по линии Войцеховских, и по линии Ландсбергисов.
В Санкт-Петербурге Станислава стали усердно готовить для поступления в университет, в который он потом успешно поступил, а по его окончании, будучи к этому времени уже наследником всего движимого и недвижимого имущества своего деда, несколько лет проработал служащим в одном из банков Санкт-Петербурга.
В феврале 1914 года, по приглашению своего дяди Франца Яновича Войцеховского, крупного Могилевского чиновника, Станислав переехал жить в Могилев. Его дядя предложил ему должность управляющего в одном из приватных банков города, на что Станислав с радостью согласился, где и зажил припеваючи, ни в чём себе не отказывая.
Станислав-Аугустас Войцеховский производил неизгладимое впечатление на окружающих. Сложно было отвести взгляд от этого высокого, атлетически сложенного парня со златокудрыми волосами, как правило, зачёсанными назад, и благородными чертами лица: величавый светлый лоб, выразительные карие глаза с длинными ресницами, широкие, вразлёт, брови, точёный, с едва заметной горбинкой нос и рот с немного припухлыми губами…
Помимо всего прочего, аристократичность его образу придавала нежная бледность лица с преобладанием в ней небольшого персикового оттенка, что прекрасно сочеталось с его карими глазами и златокудрыми волосами.
Станислав носил маленькие, тщательно ухоженные усики, кончики которых, когда волосы зачесывал на боковой или прямой пробор, подкручивал вверх. Во время раздумья или принятия какого-то важного решения он поглаживал свои усики пальцем, что помогало ему сосредоточиться на сути вопроса.
На людей Станислав смотрел слегка исподлобья и, как правило, с отчуждением во взгляде. Но нередко в его взгляде можно было уловить притаившееся коварство, иногда… издевательскую насмешку, а порой… откровенную циничность…
Общаться с ним было непросто… Редко кому из людей, вступающих в контакт с господином Войцеховским, удавалось добиться его расположения. Уж очень он был высокомерным, самонадеянным и нетерпимым к чужому суждению. Тем не менее, внимательно слушать людей он умел, но только тех людей, которые смогли убедить его в том, что их мнение заслуживает его внимания и доверять ему можно сполна.
Аккуратный и холеный до педантичности, одетый всегда с иголочки и только по последней моде, он всем своим неприступным видом давал понять, что самое ценное в жизни, и это – самого себя, уже приобрёл.
Любить этот баловень судьбы, привыкший получать от жизни все и сразу, не умел, поэтому в отношениях с женщинами был ветреным…. в любовных своих привязанностях непостоянным. И женщин это удручало… Им сложно было понять, отчего господин Войцеховский, только что такой галантный и чуткий, делался вдруг неприветливым и равнодушным. Немудрено, что от этого самовлюбленного поляка страдало много молоденьких, с навеки разбитыми сердцами, красавиц.
Но…. если все вышеперечисленные черты характера пана Войцеховского взять за правило, а в правиле допустить исключение, то исключением этим можно было бы смело назвать его друга – Михаила Богдана…
Вот уж кому, на самом деле – до глубины души, до самозабвения – был предан Станислав!.. Ему, и только одному ему – дорогому своему Михаське! Новых друзей, помимо Михаила Богдана, Станислав, дожив почти до тридцати лет, приобрести так и не сумел. Да и не очень-то к этому стремился… Холодное его величие, источающее крайнее превосходство над всеми, мешало кому-либо наладить с ним приятельские отношения. Человеку, претендующему на роль его друга, предстояло бы пройти немало испытаний, связанных с его капризным характером. Господину Войцеховскому трудно было в чём-то угодить, непросто было подстроиться под его резко меняющееся настроение. Зато выгодные знакомства Станислав Адамович водить умел. Умел быть полезным тем людям, в которых видел свою в том заинтересованность, умел ответственно относился к делу и данному им слову.
Почему же Михаилу Богдану удалось расположить к себе заносчивого Станислава Войцеховского? Скорее потому, что истоки их дружбы брали свое начало из их далекого детства, когда они вместе посещали гимназию, когда постепенно, с самых первых шагов своего знакомства, учились познавать и завоевывать друг друга.
Поступив на учебу в мужскую гимназию, гимназист Станислав Войцеховский сразу же из числа всех своих однокашников выделил для себя гимназиста Михаила Богдана… Михаську, как тот сам себя назвал при знакомстве со своими товарищами-гимназистами.
Михаська своими внешними данными оказался под стать самому Станиславу. Так же, как и тот, высокого роста, выше всех мальчиков-одноклассников почти на целую голову. Так же, как и тот, с роскошными вьющимися волосами. Единственно, Михаська был брюнетом с синими глазами, а кареглазый Станислав был златокудрым. Даже черты лица Михаськи, на удивление всем, оказались очень схожими с чертами лица самого Станислава.
Вот только характеры мальчиков разнились кардинально…
Станислав Войцеховский, воспитанный дедом жить в режиме вседозволенности, с первых же дней занятий в учебном заведении наделал много шуму своим несносным, своевольным характером.
Не по душе пришлась гимназисту Войцеховскому строгая дисциплина в гимназии, покушающаяся на свободу его действий. Не по душе ему пришлись учителя, принуждающие его к беспрекословному своему подчинению, не по душе ему пришлось их указание коротко постричь волосы…
В отместку за бесконечные порицания учителей мальчик не отказывал себе в удовольствии поизмываться над ними, прибегая для этого к любым изощрённым способам – засыпал преподавателей теми вопросами, ответы на которые заведомо могли бы застать их врасплох или ввести в смущение, что его откровенно забавляло… С завидным постоянством демонстрировал им акт своего неповиновения, не отказывал себе в удовольствии вступать с ними, со своими учителями, в не свойственную ученикам и педагогам полемику. Дерзил им – и тут же… с отчуждением и высокомерием пресекал на полуслове любые сентенции, направленные ими в его адрес.
Очень неплохо удавалось ему подчинять своей воле однокашников. А с теми, кто оказывал ему противодействие, разбираться посредством кулаков либо, в отместку за их непокорность, плести против них каверзные интриги.
Бесцеремонное его самоутверждение в лидерстве провоцировало в гимназии регулярные конфликтные ситуации. Для их разборок в кабинет инспектора гимназии бесконечно приглашался барон Генрих-Гедеминас Ландсбергис, дед Станислава, призванный хоть как-то повлиять на несносный характер своего балованного внука.
Что же касается гимназиста Михаила Богдана, он, несмотря на свои прекрасные физические данные, благодаря которым несомненно сумел бы дать достойный отпор любому мальчику, во всевозможные склоки и драки, спровоцированные, как правило, властолюбивым гимназистом Войцеховским, не ввязывался, но и подчиняться его воле, управлять ему собой, никогда не позволял…
Устраняться от всевозможных конфликтных ситуаций Михаилу Богдану помогало его умение обходить острые углы во взаимоотношениях с людьми, а еще – умение быть справедливым, искренним и отзывчивым другом, что он не раз и доказывал на деле всем своим товарищам по гимназии. Скорее всего, всё это вкупе и помогало ему находиться в добросердечных отношениях не только со всеми однокашниками, но и с самим Станиславом Войцеховским. Вдобавок ко всему, он сыскал к себе доброе расположение среди учителей гимназии, которые, усмотрев в нём качества добропорядочного человека и очень старательного и ответственного ученика, стали выделять его среди остальных учащихся и, даруя ему свое искреннее расположение и покровительство, предоставили возможность находиться в классе на особом, уважаемом счету.
Гимназист Войцеховский стал присматриваться к вдумчивому, справедливому и очень искреннему своему однокашнику – Михаилу Богдану. И его сердце призывно потянулось к этому яркому и надежному во всех отношениях мальчику. Он стал нащупывать с ним точки соприкосновения, и добродушный Михаська поддержал его порыв, не отказав ему в своей дружбе…
Старый барон Ландсбергис, наблюдая за плодотворным влиянием гимназиста Богдана на неуживчивый характер своего горячо любимого внука, не мог нарадоваться тому, что тот, благодаря своему маленькому дружку Михаське, сумел приоткрыть своё сердце к истокам настоящей дружбы, а значит, к таким важным качествам характера, как уступчивость, терпение и взаимовыручка.
Дед стал всячески содействовать союзу двух уже плотно сблизившихся ребят, и их отношения день ото дня стали стремительно крепчать, перерастая постепенно в верную дружбу.
Станиславу не раз предоставлялась возможность убедиться в искренней привязанности его друга Михаськи к нему. Не раз он был свидетелем того, что только он, его любимый друг Михаська, всегда готов был оказать ему своевременную моральную поддержку. Только он, Михаська, умел с легкостью восстановить душевное его равновесие… умел хранить любые его тайны… умел вовремя дать дельный совет, если его об этом попросили, и не лез в его душу тогда, когда чувствовал, что его в данный момент туда никто не приглашает. Только он, Михаська, мог искренне порадоваться успехам своего друга Станка. И именно Михаська мог все его неудачи с болью в сердце воспринимать, как свои…
Однако… преградой на пути дружбы двух мальчиков стали господа Войцеховские, родители Станислава. До них дошли слухи, что сын их Станислав уж очень сдружился в гимназии с мальчиком, мать которого, как выяснилось позже – простолюдинка и батрачит в поместье Пана. Эта новость возмутила их до невозможности… Отец и мать Станислава поняли, что это обстоятельство является неплохой зацепкой, чтобы выудить сына из рук деда и увезти его с собой в Варшаву. Но дед Ландсбергис невозмутимо пояснил им: «Неважно, кто мать гимназиста Михаила Богдана!.. Тут самое главное, кто его отец!!! А отец его, так уж случилось, как раз-то и есть тот самый пан, в услужении которого находится его мать. И этот пан – не кто-нибудь, а сам барон Стефан Ордоновский!» Да, да! Хорошо известный им барон Ордоновский, их добрый сосед, очень влиятельный, прекрасно известный всему светскому обществу аристократ, крупнейший землевладелец в нескольких губерниях Польши. А раз Михаил Богдан приходится хоть и внебрачным, но все-таки кровным сыном такому высокочтимому Ясно Вельможному шляхтичу, как барон Ордоновский, значит, у него, у Михаила, есть все права дружить с их сыном Станиславом…
Известие о том, что Михаил Богдан – сын кухарки, на первых порах по-разному было воспринято и родителями гимназистов. Одни из них отнеслись к этому лояльно… другие – с предвзятостью… третьи – нетерпимо… Настроения родителей передались и их отпрыскам, которые принялись всячески докучать Михаське, придумывая ему прозвища, связанные с его социальным происхождением. Однако на выручку Михаське Богдану, помимо его внебрачного отца – барона Ордоновского, пришел уже и дед Станислава, старый и очень почитаемый в светском обществе барон Генрих-Гедеминас Ландсбергис. Тем самым Михаил Богдан попал под неусыпное покровительство двух наделённых великой властью господ, что и помогло переломить ситуацию в позитивное для него русло. Перед ним распахнулись все двери фамильных дворянских домов, куда он стал приглашаться на утренники, детские балы и дни рождения своих приятелей-одноклассников.
Но после гимназии жизненные пути Станислава и Михаила разошлись. Каждый из них пошёл своей, отдельной друг от друга дорогой…
Станислав Войцеховский, как уже говорилось выше, уехал на постоянное местожительство в Санкт-Петербург, где впоследствии продолжил свое образование в столичном университете.
Михаил же…. как это ни прискорбно, вынужден был после гимназии вернуться обратно, в свою крестьянскую родительскую избу. И не только потому, что сильно занемогла его матушка, а еще и оттого, что барон Ордоновский судьбой своего внебрачного сына больше не интересовался. К этому времени он продал своё родовое имение и переехал на постоянное место жительства в Варшаву, где зажил исключительно светской жизнью.
Барон Ордоновский о своем сыне Михаське вспомнил только через шесть лет и незамедлительно вытребовал его из деревни к себе в Варшаву, где устроил ему жизнь по высшему разряду. Снял для него элитное жилье в центре города у знатной дамы, открыл на его имя счет в банке на карманные расходы, нанял преподавателей для его подготовки в Варшавский университет, куда тот впоследствии и поступил на факультет права.
Всё то время, пока Михаил жил в своей деревне, а Станислав в Санкт-Петербурге, друзья, к сожалению, не встречались. Однако расставание не смогло разлучить их. Ребята прилежно переписывались, и, как только Михаил перебрался из своей деревни в Варшаву, встречи их возобновились вновь. Михаил, во время своей учебы в университете, не раз навещал Станислава в Санкт-Петербурге, да и тот неоднократно приезжал в Варшаву, и не только для того, чтобы навестить там родителей и родственников, но и для того, чтобы встретиться со своим задушевным другом Михаськой…
Тем не менее, так уж сложилось в последнее время, друзья, в силу различных причин, не виделись уж очень давно… С момента их последней встречи в Варшаве, где они вместе праздновали новый 1914 год, прошло более полутора лет. Михаил Богдан по-прежнему жил в Варшаве, продолжая учебу в университете. Станислав же с февраля 1914 года проживал уже в Могилеве, под надежным крылом своего дядюшки – Франца Яновича Войцеховского. Друзья все так же старательно переписывались, что помогало им держать друг друга в курсе их дел. Вот и из последнего письма от Михаила Богдана, полученного Станиславом Войцеховским в мае 1915 года, он узнал, что его друг Михаська намеревается нанести ему свой визит в Могилеве в первых числах августа 1915 года.
С одной стороны… эта новость очень сильно обрадовала Станислава. С радостным трепетом и большим нетерпением принялся он дожидаться его приезда к себе в гости. С другой стороны… уж очень он страшился и тревожился за него, ведь ему, его Михаське, предстоял непростой путь от Варшавы до Могилева. А все из-за мрачных сводок с фронтов проклятой Империалистической войны!.. Ведь ни для кого не было секретом, что с начала 1915 года основные силы Германии находились на Восточном фронте. Сообщалось, что в начале лета 1915 года немецкие войска заняли Галицию, а потом, когда Германия сконцентрировала свои главные силы на польском театре военных действий, российские войска стали терпеть в Польше поражение за поражением. Стало понятно, что российским войскам не удастся отстоять Варшаву. Этот факт крайне омрачал жизнь Станиславу: ведь в Варшаве находился его любимый, его незабвенный друг Михаська.
А когда 5 августа мрачные прогнозы все-таки сбылись и российские войска сдали без боя Варшаву немцам, Станислав и вовсе потерял покой, ведь Михаська до сего дня на пороге его дома так и не появился.
Но он, всеми ему известными и неизвестными способами, пытался внушать себе, что с его другом всё будет хорошо и запланированная ими встреча вот-вот состоится…
Однако новости, приходящие с фронтов, делали свое чёрное дело, вводя Станислава в очередное крайнее беспокойство о друге. А тут, из последних новостей, он узнал, что после контрнаступления австро-германских войск на территорию российской части Польши погибло много поляков, значительное их число попало в плен, а некоторые даже оказались в составе противоборствующих армий и были вынуждены стрелять друг в друга. Узнал, что оккупанты используют людской потенциал в интересах ведения войны, отправляют поляков на работы в Германию.
Все это стало вводить Станислава в очередную тревогу о друге, но он опять-таки с новым воодушевлением приказывал себе думать только о хорошем. Например… разрабатывал план веселых мероприятий для своего желанного гостя… Прикидывал, куда поведет своего Михаську, чтобы развлечь его… Размышлял, чем будет угощать его, чем будет удивлять в городе Могилеве. Отдал распоряжение прислуге приготовить для него самую тихую комнату в своем доме, с окнами в сад, где бы его Михаська мог хорошо отдохнуть после долгого и утомительного путешествия. Раз десять перепроверил, все ли указания, отданные им прислуге, выполнены ею в надлежащем виде…
Но вот уже и середина августа… Каждый последующий день становился для Станислава все волнительнее и волнительнее, ведь в каждый из них он лелеял надежду на то, что вот сегодня-то его Михаська уж точно приедет. Он даже по нескольку раз в день выходил на крыльцо дома и всё всматривался далеко-далеко, в конец своей улицы, в надежде на то, что вот именно сейчас, во-о-он из-за того поворота появится экипаж с его ненаглядным другом.
Но все его ожидания были тщетны… Время стремительно летело вперёд, вот уже и месяц август подходил к концу, а Михаськи все не было и не было…
Сильно встревоженный, Станислав даже умудрился отправить письмо в Варшаву, на адрес Михаила, в надежде на то, что оно непременно дойдет до него и он отзовется. Однако после того, когда узнал, что варшавский университет, в котором учился Михаил, был вынужден эвакуироваться в Москву, а оттуда на Кавказ – в Ростов-на- Дону, понял: ожидать ему вестей от друга из Царства Польского нет никакого смысла…
Зато у него появилась возможность успокаивать себя тем, что его друг Михаська вместе с другими студентами и преподавателями их университета, скорее всего, был занят эвакуацией университета и ему прямо-таки было не до писем в столь ответственный исторический момент. Станислав был наслышан, сколько варшавскому университету пришлось помыкаться по империи в поисках постоянного пристанища, везя за собой в обозах около тысячи пятисот студентов, сотню преподавателей… А еще – библиотеку, лаборатории, музей древности и даже обсерваторию, а потом, остановившись в Москве, ожидать решения, в каком же из городов России он наконец-то найдёт пристанище на время своей эвакуации.
Но размышления о том, что Михаил занят эвакуацией своего университета и по этой причине не пишет и не приезжает к нему, недолго успокаивали Станислава. Нелогично!.. Совершенно нелогично, чтобы, находясь в Москве, а потом уже немалое время в Ростове-на- Дону, Михаил не нашел возможности – если уж не приехать к ожидающему его другу, то хотя бы уж черкануть ему пару строк… Станислав снова стал изнурять себя беспокойством о нём. В голову ему вновь полезли страхи, лишающие его покоя, не дающие сосредоточиться на других, не менее важных для него делах…
Вот и в тот субботний, по-летнему очень теплый день – 29 августа 1915 года, Станислав, вернувшись из церкви, где находился на панихиде по убиенным воинам, стал собираться на бал в имении господ Медведских. Еще неделю назад получил он оттуда официальное приглашение по случаю помолвки их любимой дочери Эллены. Но мысли о друге, по-прежнему терзающие его, отвлекали от сборов на бал. Дабы хоть как-то абстрагироваться от них, он все пытался переключить свое внимание на новый фрачный костюм, который к сегодняшнему балу доставили ему от портного.
Одетый в этот самый костюм, он стоял около большого напольного зеркала и критическим взором оценивал каждую строчку своего черного крепового фрака, разглядывал его лацканы, пытаясь понять, достаточно ли профессионально удалось портному отделать их по краю черной шелковой лентой. Внимательно осмотрел прямые, зауженные брюки, украшенные по внешнему шву лампасами из черной шелковой ленты. Перепроверил, надежно ли застегнуты на его белом пикейном жилете три отделанные шелком пуговки. Уравнял строго по центру воротничка белоснежной сорочки идеально завязанный белый галстук-бабочку. Большое внимание заострил на своих черных, натертых до идеального блеска лаковых туфлях – не дай Бог, если на них присела хоть малейшая пылинка!..
Обычно подобная процедура, примерка нового костюма или какой-либо другой вещи, доставляла Станиславу максимальное удовольствие. Этому процессу он отдавался без остатка. Вот и сейчас с нескрываемым восхищением рассматривал он в зеркале своего двойника – высокого, статного блондина, облаченного в новый костюм. Но-о-о… недолго он придавался этому занятию… В его голову снова полезли дурные, истязающие душу мысли о друге.
«А вдруг Михаська попросту заболел?.. – неожиданно подумалось ему. – Да так сильно заболел, что у него даже мочи нет сообщить мне об этом. Да ведь и не мудрено заболеть в такое смутное время. Кругом нищета, антисанитария, люди от тифа мрут, как мухи…».
От этих мыслей у него опустились руки, и ему уже не хотелось любоваться своим обворожительным двойником, отражающимся в зеркале.
Тогда, чтобы как-то успокоиться, он принялся внушать себе, что подобная участь никогда в жизни не посмеет коснуться его друга Михаську. Однако в это самое время в его голову уже лезли другие, не менее мрачные мысли: «А вдруг… Михаську немцы убили?.. Или, допустим… отправили его в Германию?.. А вдруг… ограбили его по дороге или… убили в пути?!. И что же здесь удивительного?!. Едет богато одетый барин через лес, а на пути его – душегубцы проклятые… Сколько их сейчас без царя в голове по дорогам скитается!.. О, Wielkie Nieba! Ну, всё! Всё!!! Хватит об этом думать!» – стал он гнать от себя страшные мысли. Но они, вопреки его стараниям, вновь и вновь продолжали сверлить его мозг. Когда же им начинало овладевать совсем уж неудержимое отчаяние, в голову его вдруг приходили другие, более обнадеживающие душу мысли, которые, хоть отчасти, но успокаивали его: «Да жив, жив Михаська! Загулял, поди, с какой-нибудь очередной кралей и забыл обо всем на свете!..»
«О, нет!.. Михаил Богдан – человек слова! Сказал – сделал! – тут же вступал он в противоречия с самим собой. – Но лучше бы загулял, нежели что-то дурное…».
«Да кому, в конце-то концов, нужно убивать или грабить Михаську! Приедет! Никуда не денется!» – опять звучало в его голове…
У Станислава стало создаваться впечатление, что на его плечах, на веки вечные, поселились две противоборствующие силы – силы добра и зла, пытающиеся своим противостоянием вывести его из равновесия и окончательно лишить маломальского покоя…
Вымученный двойственными размышлениями, он нервозно одернул жилетку, и, устало вздохнув, отошел от зеркала к распахнутому в сад окну. Скользнул глазами по лазури безоблачного неба… проводил взглядом летящих клином журавлей… отстранённо понаблюдал за ласточками, кружащимися где-то высоко-высоко в небе. Затем перевёл взгляд с небес на землю и окинул им кроны деревьев своего сада… Его внимание привлекла молоденькая, совсем еще хрупкая яблонька, ветки которой от щедрого урожая клонились к земле. «Могла бы ещё и в девках года два походить, чем ярмо-то себе такое на шею вешать…» – пробурчал он недовольно себе под нос…
Неожиданно покой и умиротворение, царящие в саду, нарушили душераздирающие крики котов… Станислав перевёл свое внимание в сторону воплей. Там, в глубине сада, на зеленой лужайке, залитой ярким солнечным светом, повстречались два огромных – один рыжий, другой белый в черные пятна – кота. Встав на дыбы, очевидно, чтобы казаться выше и могущественнее, орали и орали они что есть мочи, не жалея ни своих глоток, ни ушей людей, занимающихся сбором урожая в саду своего хозяина господина Войцеховского. И даже тогда, когда в них полетели камни со стороны одуревших от их рёва работников сада, они, не обратив на это обстоятельство ровным счетом никакого внимания, продолжили всё так же неистово орать и пожирать друг друга враждебными взглядами.
– О, cholera!.. Еще этих тварей тут не хватало!.. – с негодованием пробормотал себе под нос Станислав и недовольно отошел от окна. Он опять направился к зеркалу… Но полюбоваться на себя в отражении у него не получилось, его мысли вновь отвлеклись на друга. Погрузившись в размышления о нём, он, с вложенными в карманы брюк руками, принялся хаотично расхаживать по комнате.
Но тут его взгляд упал на небольшую, до боли ему родную фотографию в красивой деревянной рамке, стоящую на комоде. На фото были запечатлены два мальчика в возрасте лет десяти – один златокудрый и кареглазый, второй синеглазый, с кудрями черных волос. Это были два друга – Станек и Михаська. В белых матросках и белых шортах, в белых бескозырках на головах, они, положив руки на плечи друг другу, стояли плечом к плечу и широко улыбались своему фотографу и завтрашнему дню…
Станислав взял в руки рамку с фотографией и пристально вгляделся в синие глаза своего друга Михаськи. «Куда же ты всё-таки подевался, Богдан?! – обратился он к нему. – Нет…. это уже из ряда вон выходящее!.. Должен был приехать ко мне по меньшей мере недели три назад… Что же с тобой случилось, братишка?! О, Matkо Boska i wszyscy Święci! Что же с тобой случилось?!!» – с новой силой забеспокоился он и, поставив рамку с фотографией на свое прежнее место, снова направился к окну, где стал наблюдать за работниками сада, которые все так же собирали плоды яблок и груш и раскладывали их по корзинам и ящикам…
– Ну?.. И какого черта я тут стою, если уже давным-давно пора на поиски Михаськи отправляться!!! Что же делать? Что делать? – снова отошел он от окна и для чего-то подошел к зеркалу… Посмотрел на свое отражение…. нервозно стряхнул с рукава фрака несуществующие пылинки, и, вложив руки в карманы брюк, принялся вновь мерить шагами комнату… – Нет…. здесь уже явно какие-то нелады с парнем! Итак, господа, пора начинать бить тревогу!.. Пора бить тревогу!!!
Но тут… его терзания прервал очень настойчивый звонок колокольчика, донесшийся от парадных дверей холла…
– О, Matko Boska Częstochowska! Кого там еще черти несут?!! – недовольно нахмурившись, проворчал он…
До чего же ему не хотелось, чтобы именно в этот момент в его покои вошел дворецкий и своим докладом о внезапном визитере помешал ему размышлять о ситуации, связанной с Михаилом. Но время шло, колокольчик на парадных дверях холла неустанно звонил и звонил, а из прислуги так никто и не поинтересовался, кто же там пожаловал в дом господина Войцеховского…
– Кто-нибудь мне ответит, кого там нелегкая принесла?!! – взывая к своей прислуге и не жалея для этого голосовых связок, возопил на весь дом Станислав. Но колокольчик по-прежнему звонил, звонил, звонил, а встречать визитера по-прежнему никто не собирался.
– О, cholera!.. – снова выкрикнул в пустоту дома Станислав, – кто-нибудь сегодня откроет эту проклятую дверь, или мне самому вместо швейцара на воротах встать?!
Однако всё безуспешно… Дверь по-прежнему никто не спешил открывать. Взбеленённый Станислав стремительно вышел из своей комнаты и решительно направился в сторону холла, туда, где над парадными его дверями, раскачиваясь из стороны в сторону и подпрыгивая вверх-вниз, всё звонил и звонил тирольский никелированный звонок, выполненный в виде большого колокола.
Стремглав пролетев по длинному коридору и сбежав по ступенькам лестничного марша в просторный холл дома, он увидел, как к парадным дверям со стороны черного входа тяжёлой, усталой походкой направляется дворецкий, довольно старый, замученный долгой жизнью человек.
– Семен!!! – окликнул его Станислав…
Дворецкий на полпути до парадной двери приостановился и не торопясь обернулся лицом к своему барину, смотрящему на него глазами, полными сатанинского блеска…
– Где тебя носит?! Ты что, оглох?!! Не слышишь, что в дом уже целый час звонят?!!
– Барин, я же ваше указание выполнял, – без какой-либо суеты пояснил причину своей нерасторопности Семен.
– Не знаю уж, какое ты там моё указание выполнял, но стоять на дверях и вовремя открывать их посетителям тоже моих указаний касается! Разве не так?!!
– Так, барин…
– Тогда почему же я должен тебе об этом напоминать?!!
На это дворецкий ничего не ответил хозяину, только стоял с опущенными к полу глазами и молчал…
Станиславу же представилась прекрасная возможность оценить внешний облик своего дворецкого. Его внимание привлек неопрятный его внешний вид… Одет он был в какой-то уж изрядно помятый чёрный сюртук с засаленным воротником, в больше серую, нежели белую рубашку, под воротничком которой был повязан съехавший куда-то набок черный галстук. А особенно покоробили Станислава бакенбарды дворецкого, за последнее время сильно поседевшие и буйно разросшиеся на его скулах.
«Совсем уже на лешего стал похож… – брезгливо поморщился он. – Скоро задумаешься, стоит ли вообще в дом гостей приглашать. Кого угодно перепугает!.. Пора его со службы гнать!»
Что же касается дворецкого, то он, конечно же, чувствовал на себе недружелюбный взгляд хозяина, поэтому, чтобы не обозлить его ещё больше, застыл перед ним с покорно опущенной вниз головой, при этом не произнося ни единого слова в свое оправдание.
Станислав же, несмотря на то, что дворецкий всем своим видом демонстрировал ему свое смирение, все больше и больше распалялся к нему неуемным гневом…
– Тебя, дружище, давным-давно пора со службы гнать!.. – в ярости проорал он. – В деревне, на печке твое место!.. Причём, давно!..
– Не знаю, почему вы на меня гневаетесь, барин, – испугавшись услышанного, развёл в недоумении руками тот. – Я в конюшне был… Отдавал распоряжение Аркашке выезд для вас подготовить. Вы же сами приказали!.. Вот… только что зашёл с черного входа в дом с намерениями направиться к вам, доложить, что экипаж уже готов и дожидается вас у парадного подъезда. А тут как раз в дверь звонят, – посмотрел он с осторожностью в глаза своего хозяина в надежде найти в них понимание своим оправданиям… Но, увы…. не нашёл… Тот смотрел на него все с тем же отвращением и все с той же злобой. Озадаченно пожав плечами, он виновато провел рукой по копне своих кудрявых, сильно поседевших волос, и потерянно добавил: «Простите уж, не поспел…»
– Что ты сейчас сказал?.. Не поспел?!! – ещё больше взбеленился и без того уже накрученный переживаниями о своем друге Станислав. – Что-то ты, любезный, последнее время никуда не поспеваешь?!! К чему бы это? Не догадываешься?!!
– Иду уже, барин, иду!.. – направился к входным дверям дворецкий, где по-прежнему ходил ходуном прикреплённый к ней колокольчик.
– Сейчас, сейчас, – ускорил он шаг. – Вы только не волнуйтесь так… Ведь ничего страшного-то не произошло, – бубнил он себе под нос. – Скорее всего, из какого-то дома посыльный прибыл с приглашением для вас на очередную встречу или бал. Иду уже… иду… Чего уж гневаться-то понапрасну, – неспешно продвигаясь в сторону парадных дверей дома, всё продолжал он бубнить и бубнить себе под нос.
Проводив дворецкого недобрым взглядом, Станислав снова вернулся в свою комнату… Подошёл к зеркалу, рассеянно постоял около него, затем взял гребень и несколько раз провел им по своим златокудрым, зачесанным назад волосам. Отложил гребень в сторону и поправил бабочку. После этого встал боком к зеркалу и одернул полы фрака. Вслед за тем повернулся спиной к зеркалу и, оглянувшись назад, осмотрел себя сзади. Потом, встал к зеркалу другим боком и уже с этого ракурса осмотрел себя предельно внимательно. Не найдя нареканий к своему отражению, неспешно надел на голову черный атласный цилиндр, накинул на шею белый шелковый шарф, натянул на руки белые лайковые перчатки, взял в руки черное элегантное пальто и хотел было уже отойти от зеркала, но-о-о не смог этого сделать… Его не отпустил от себя отражающийся в нем высокий, импозантный молодой человек – его двойник… Откровенно залюбовавшись своим двойником, Станислав еще какое-то время простоял у зеркала… Потом достал из кармана брюк белоснежный, расшитый вензелями рода Ландсбергисов батистовый платочек и еще раз опрыскал его ароматом прекрасного парфюма… А следом…. и себя… Только после этого, без малейшего промедления, направился он прочь из дома. Его ожидала дальняя дорога в сторону поместья господ Медведских. Он ехал на бал, в честь помолвки их любимой дочери Эллены.
Легко сбежав по ступенькам лестничного марша, ведущим из покоев дома в холл, Станислав намеревался было уже направиться к парадным дверям, но… вынужден был приостановиться… Ему дорогу преградил дворецкий… В руках он держал небольшой серебряный поднос, на котором лежал белый, прямоугольной формы конверт и ножичек для вскрытия корреспонденции.
– Конверт доставлен посыльным из поместья князя Козловского, – как-то апатично доложил он своему хозяину, при этом предельно низко склонив перед ним свою спину…
Станислав, беря с подноса конверт и пренебрежительным взглядом оглядывая согнутую спину дворецкого, произнес: «Еще раз увижу тебя в помятом сюртуке, в грязной сорочке и в галстуке, сдвинутом на бок, да еще и без белых перчаток, тут же погоню со службы! И знаешь куда?.. – склонился он к самому его уху, – в деревню… На печку… Не забыл еще, что это такое?..»
– В перчатках я потею, – уныло признался дворецкий…
– Ну, положим, ты и без перчаток потеешь!.. – злобно ухмыльнулся Станислав. – При этом безбожно смердишь, словно загнанный жеребец!
– В чем же тут моя вина, барин, если у меня природа такая…
– В баню ходите почаще, голубчик! Да мойтесь усердней! Смердеть-то и не будете…
– Я и без того, как и положено всякому христианину, каждую субботу хожу в баню…
– Значит, ходите в баню каждый день! – начал опять гневаться Станислав.
– Да как же это можно, чтобы каждый день и в баню?! Помилуйте, Христа ради!.. – вскинул-таки дворецкий на Станислава свои помутневшие от долгой жизни глаза… Но, увидев крайнее недовольство на его лице, тут же снова опустил их вниз.
Перед высоким, словно памятник, словно монумент, своим хозяином дворецкий с согнутой в три погибели спиной казался еще ниже ростом, нежели был на самом деле, и еще более убогим для восприятия его и без того невзрачной наружности.
Станислав же, с высоты своего роста, с отвращением наблюдал за чрезмерно подчеркнутым холуйством дворецкого. Нечесаные, всклокоченные его волосы, мятый сюртук, запылившиеся башмаки, да еще какой-то исходящий от него дурной запах – всё это навеяло на брезгливого Станислава прямо-таки смертельную тоску…
– Ну, все!!! Хватит!!! – не контролируя своих эмоций, вдруг громогласно воскликнул он. – Запас моего терпения по отношению к вашей персоне, милейший, иссяк. Иссяк окончательно и бесповоротно! Так вот… если по моему возвращению из имения господ Медведских я по-прежнему буду лицезреть вас в засаленном сюртуке и грязных башмаках, тогда пеняйте на себя! Ох, пеняйте на себя!!!
– Схожу я в баню, схожу, – пробурчал себе под ноги дворецкий. – Сегодня же схожу…
– Очень бы хотелось в это верить!.. – поморщившись, отступил от него на пару шагов назад Станислав, тем самым желая избавить себя от мук вдыхать неприятный запах, исходящий от его тела. – И вообще… скажете мне еще спасибо, сударь, что, несмотря на ваш неряшливый вид, я все еще нахожу в себе жизненные ресурсы общаться с вами в вежливой форме. А все почему?.. – сконцентрировал он свой взгляд на его затылке. – Я вас спрашиваю, почему?..
– Не знаю, барин, – пробубнил куда-то в пол дворецкий.
– Да все потому, что никогда не забываю о том, что возникающие разногласия и всяческие конфликтные ситуации между людьми следует урегулировать, соблюдая каноны вежливости. Знаю, что благодаря вежливости проще поддерживать атмосферу взаимопонимания между противостоящими сторонами и легче приспосабливаться друг к другу в точках соприкосновения. Не так ли, сударь?
– Так, барин!.. – охотно согласился дворецкий с ходом размышлений своего хозяина…
– Хорошо, что вы это понимаете!.. – продолжал Станислав, с неприятием рассматривая засаленный воротник сюртука своего дворецкого, его спутанные на затылке волосы и далеко торчащие в разные стороны бакенбарды. – Итак, милейший… что касается меня, то я по отношению к вам соблюдаю эту самую вежливость, коль уж довожу до вашего сведения все свои претензии в учтивой форме. Вот и сегодня в учтивой форме прошу вас о том, чтобы вы регулярно посещали баню, дабы не смердеть на весь дом, точно мексиканский скунс, отравляя тем самым мне жизнь. А еще настоятельно прошу вас о том, чтобы вы ходили опрятно одетым. А что это значит? Можете мне ответить?.. Ну-у-у? Где вы там? – склонился над дворецким Станислав, желая заглянуть ему в глаза.
Но… безуспешно… Тот еще ниже опустил свою голову. Убедившись в тщетности своих намерений, Станислав отступил от него на шаг назад и продолжил: «А это значит, милейший – вы должны быть всегда в чистом и тщательно отутюженным фрачном костюме с лакейскими пуговицами, а не в засаленном сюртуке с полу оторванными пуговицами от старых кальсон… Непременно должны быть в белой сорочке и чёрном галстуке-бабочке… Непременно в начищенных до блеска башмаках. И обязательно в белых перчатках на руках! Ведь вы же, сударь, глава всей прислуги моего дома, которая должна брать с вас пример! Итак, милейший…. я полагаю, что все мои претензии, направленные в ваш адрес, четко мною аргументированы, и выразил я их в уважительной по отношению к вашей персоне форме? Не так ли?..
Витиеватую речь своего хозяина, до самого ее конца, дворецкий выслушал всё в той же позе покорности, не отрывая при этом своего взгляда от начищенных до безупречного блеска его черных лаковых туфель. По этой причине Станиславу, желающему хотя бы раз взглянуть в его глаза, дабы понять, действительно ли он правильно понимает всё то, о чем ему вещают, справиться с поставленной задачей так и не удалось. Оставалось только уповать на сохраняемую им позу покорности, которая ручалась за него самого, что точку зрения своего барина он разделяет и опротестовать её не собирается…
– Вот и прекрасно!.. – заключил Станислав, неожиданно теряя к персоне своего дворецкого всяческий интерес. – Надеюсь, сударь, мы пришли с вами к единому мнению и больше эта тема между мною, хозяином, и вами, моим слугой, возникать никогда не будет…
– Не будет!.. – метнув на хозяина короткий, затравленный взгляд, подтвердил с ним свое согласие дворецкий.
Но Станислав уже не обращал на него никакого внимания. Он в этот момент с великой заинтересованностью вскрывал конверт, доставленный ему из поместья князей Козловских.
Из конверта он достал белую открытку с гербом князя Козловского и жадно пробежал по её тексту глазами…
«Опоздание на бал в дом князя Козловского допускается на четверть часа… А из одежды, как обычно, приветствуется черный фрак и белый галстук-бабочка…» – расшифровал Станислав пояснения в конце приглашения…
Неожиданно….. лицо Станислава просветлело… его губ коснулась улыбка… Устремив взгляд куда-то вдаль, он на мгновение погрузился в какие-то свои, одному ему известные размышления, при этом…. всё постукивая и постукивая ребром пригласительной открытки по своей левой, облачённой в белую перчатку, руке…
Интересно, что за мысли будоражили сейчас его воображение?.. Может….. припомнил он образ той, с которой мило провел время на прошлом балу?.. Или уже прикидывал, которой из барышень отдать своё предпочтение на предстоящем балу?