– Мы не одни здесь, – гнетущим двоящимся эхом неслось в высоте полутемного подъезда очередное предостережение. – Мы здесь не одни…
В том, кто эти невидимые «мы» и где находится такое вот сомнительное «здесь», Леше пора было бы уже разобраться. Вот только трезво мыслить не получалось, потому что на этот раз он попал в такую серьезную передрягу, что вероятность уцелеть в ней была ничтожно мала.
Хуже всего оказалось то, что он на лестнице. Поскольку даже обычных лестниц он боялся панически. Ну а уж эту нескончаемую, утонувшую в удушливом мраке, невероятно крутую и с ободранными перилами, по которой он мчался вниз уже больше часа, а низ так и не находился – боялся навязчиво и неконтролируемо. При этом он, конечно, понимал, что ступени ее вовсе не на улицу вели, а загоняли его – одержимого страхами безумца – в затхлый подвал, но и обратной дороги не было – ведь были еще и преследователи.
Как вошел сюда, Леша, к ужасу своему, не помнил. Где выход, не представлял. Кто преследует его, и вообразить боялся. А сам точно знал, кто за спиной.
– Смерть там, Лех, это твоя смерть, – с вызывающей усмешкой выносил он приговор самому себе, то и дело оглядываясь. – Давно думаешь о ней, ждешь. Сегодня точно за тобой. Беги теперь, найди эту чертову дверь с домофоном или сдайся и умри!
Сдаваться он не собирался. Но как ни бодрился, как ни подначивал самого себя, лишь бы не скатиться в проклятое отчаяние, неотступно следующее за ним последние полгода, силы уходили слишком быстро. Потому два лестничных пролета спустя Леша все-таки замедлился и, перейдя на быстрый шаг, окинул наконец беглым взглядом надоевшие, давящие на него плешивые в разводах грязи стены. А после и вовсе остановился и замер, уловив новые отголоски эха.
– Мы не одни здесь, – напряженно гудело оно с верхних этажей. И тотчас тревожно отзывалось само себе с нижних: – Мы здесь не одни…
Прежде чем эхо успело договорить, ярусом выше кто-то суетливо закопошился, шаркая по полу и беспорядочно громыхая по батареям. И Леша притаился в углу, еще надеясь, что, если не будет излишней возней привлекать к себе внимание, все обойдется, и его не заметят, как это было, кажется, этаже на восьмом. Однако пару секунд спустя на макушку ему посыпалось крошево штукатурки, и он без оглядки кинулся в сумрак очередного марша – увы, не обошлось.
Спасаться бегством в незнакомом месте оказалось нелегко и даже глупо как-то. Он и не сомневался, что со стороны выглядел жалким запыхавшимся, взмокшим ничтожеством, не иначе. Ну а уж когда, спотыкаясь, вновь и вновь налетал на повороты ржавых поручней, вышибая из себя воздух и делая так больно, что невозможно становилось дышать, кто угодно, ставший тому свидетелем, мог причислить его еще и к лицам с самоповреждающим поведением. Но свидетелей рядом не наблюдалось, а о самоповреждениях Леша не в состоянии был думать именно сейчас. Ведь едва болезненная пульсация под ребрами от таких побоев утихала, он пинал стойки ограждений и вновь пытался бежать.
В груди трепетала паника, и как бы часто он ни задирал голову, пытаясь рассмотреть преследователей в темноте, все зря. Да и не мог он ничего толком увидеть, потому что зрение в очередной раз подвело в самый неподходящий момент: картинка реальности начала двоиться и расплываться. Еще немного, и кроме иллюзии тоннеля впереди, Леша не будет способен различать ничего. Как же все не вовремя!