Читать онлайн
Всё в прошлом. Теория и практика публичной истории
© Новое издательство, 2021
Благодарности
У этой книги непростое прошлое (хотя бывает ли прошлое простым?). Она, как и все мы, прошла через пандемию коронавируса, вследствие чего между ее изначальным замыслом и получением тиража из типографии прошло почти два года. Поэтому мы безмерно благодарны всем участникам этого проекта не только за труд, но и за терпение и веру. Спасибо российскому отделению Фонда им. Фридриха Эберта за возможность претворить нашу идею в жизнь. Спасибо «Новому издательству» и Андрею Курилкину за то же самое, а также за работу над рукописью. Спасибо участницам студии FOX&OWL за чудесные иллюстрации. Наконец, спасибо всем нашим замечательным авторам, которые – несмотря на необходимость проводить бесчисленные часы в зумах и скайпах, усиленно заботиться о родных и близких и при этом успевать справляться с личными трудностями пандемических локдаунов – кропотливо работали над своими главами и терпеливо реагировали на наши редакторские просьбы. Эта книга стала реальностью благодаря вам.
Андрей Завадский, Вера Дубина
Введение
Прошлое – это они. И одновременно мы. Это чужая страна[1] – и вместе с тем малая родина, родные пенаты, домашний очаг.
Что скрывается за этой парадоксальной метафорой?
С одной стороны, прошлое, как и любая чужбина, отличается от настоящего: «Мы можем его исследовать, можем изучить его традиции, языки <…> и убеждения, но никогда не сможем стать его частью»[2]. С другой – прошлое всегда конструируется в настоящем: оно отвечает требованиям этого настоящего, отражая наши представления о самих себе. Прошлое, таким образом, одновременно бесконечно далеко от нас – и запредельно близко.
В 2015 году Дэвид Лоуэнталь, автор книги «Прошлое – чужая страна» (1985), издал переработанную – переосмысленную, переписанную, дополненную – версию своего знакового труда[3]. Сохранив основную мысль изначального издания – о фундаментальной инаковости прошлого, – автор тем не менее отмечает, что наши взаимоотношения с историей в XXI веке изменились. Прошлое и настоящее, прежде разделенные нововременной границей, воссоединились. «Чужая страна прошлого <…> кажется все более и более освоенной», – пишет Лоуэнталь в новой версии книги; прошлое становится все более одомашненным, все сильнее похожим на настоящее[4]. События второй половины XX века – разочарование в установках модерна, развитие мемориальной культуры, усилия по диверсификации нарративов и привлечению внимания к прежде маргинализированным социальным группам – способствовали росту интереса к прошлому и расширению его присутствия в настоящем. Цифровая революция последних десятилетий также сыграла в этом процессе важную роль, сделав прошлое гораздо более доступным: одного-двух кликов достаточно, чтобы извлечь ту или иную историю, тот или иной фрагмент прошлого на «поверхность» современности. Более того, с развитием цифровой культуры активное участие в «преобразовании» прошлого и создании его публичных репрезентаций стали принимать «обычные» люди, пользователи социальных сетей и интернета в целом.
Если прошлого сейчас так много и оно повсюду, почему мы назвали эту книгу «Всё в прошлом», а не «Прошлое во всем»? Дело не только и не столько в том, что фрагменты прошлого окружают нас со всех сторон. Эта книга не о том, что настоящего и будущего больше нет, вокруг лишь прошлое, и все, что нам остается, – смотреть на него сквозь пелену ностальгии. Важнее то, что прошлое играет все более решающую роль в нашем понимании себя. Объяснения настоящего и образы будущего все чаще ищутся сегодня именно в прошлом. Составление генеалогических древ, проработка коллективных и индивидуальных травм, историческая политика – все эти тенденции и феномены указывают на то, что прошлое из чужестранца, из Другого превращается в свое, близкое, родное.
Какую роль в этом процессе играет публичная история (public history)?
Перед авторами проектов в области публичной истории всегда стоит сложная задача – сделать прошлое ближе и понятнее современному человеку, не лишая это прошлое сложности и не отказывая ему в инаковости. Выполнение этой задачи затрудняется разными факторами: коммерциализацией культуры, исторической политикой, распространением социальных сетей, умножением «производителей-потребителей» (prosumers)[5] и пр. К тому же индивидуальные акторы, создающие репрезентации прошлого в публичном пространстве, обладают разным уровнем исторического знания и преследуют разные цели, не всегда отвечающие идеалу баланса между понятностью и сложностью. Однако именно такой баланс остается главной мерой как профессиональных практик публичной истории, так и академических исследований в этой области. Таким образом, публичная история как исследовательское и практическое поле призвана, с одной стороны, приближать прошлое к публике, а с другой – (с)охранять дистанцию между ним и настоящим.
ПУБЛИЧНАЯ ИСТОРИЯ КАК ДИСЦИПЛИНА
Институционализация публичной истории началась в 1970-е годы в США[6].
Однако появление понятия «публичная история», разумеется, не означало «открытия» прошлого в публичном пространстве: практики публичной истории существовали задолго до оформления ее в дисциплину. Хотя профессиональные историки так или иначе участвовали в общественной жизни и выступали публично («У историков всегда была публика»[7]), работа с прошлым велась преимущественно за пределами академических кругов. Профессионалы, работающие в музеях, кинематографе, медиа и т. д., оказывали огромное влияние на бытование прошлого в публичном пространстве. Становление публичной истории как дисциплины связано и с процессами внутри самой академии (историки стремились освоить новые рынки труда, не находя рабочих мест в университетах и пытаясь преодолеть разрыв между академическими и неакадемическими аудиториями[8]), и с настроем молодого поколения, требовавшего обновления общественных устоев и иерархий (феминистское движение, борьба за права сексуальных меньшинств и др.), и с активным изменением общества в целом (борьба за права человека, развитие мемориальной культуры и memory studies, положивших начало осмыслению «трудного» прошлого и появлению новых акторов – например, «свидетелей времени»[9]). Наука и общество менялись – и на волне этих изменений появилась новая дисциплина.
В результате институционализации публичной истории происходит рост, с одной стороны, профессиональных публичных репрезентаций прошлого (за счет распространения специализированных образовательных программ и участия историков в посвященных тому или иному фрагменту прошлого медиапроектах), а с другой – интереса к их осмыслению и анализу. Постепенно публичная история как дисциплина утверждается во всем англоязычном академическом мире – в Канаде, Австралии и Великобритании, а затем и за его пределами. И хотя развитие публичной истории вне Соединенных Штатов имело свои страновые и региональные особенности, можно говорить об успешной интернационализации этого исходно американского феномена[10].
В России начало дисциплинарному оформлению публичной истории положила магистерская программа в Московской высшей школе социальных и экономических наук (Шанинке), созданная в 2012 году Верой Дубиной и Андреем Зориным[11]. С тех пор прошло почти десятилетие – и можно подвести некоторые промежуточные итоги этого начинания (то, что среди авторов этой книги восемь выпускников шанинской программы, – несомненно, один из них).
Словосочетание «публичная история» прочно закрепилось в дискурсивной сфере. Редакторы этой книги помнят первые русскоязычные дискуссии об этом понятии: Вера Дубина – как одна из создателей программы по публичной истории в Шанинке, Андрей Завадский – как студент второго набора этой программы. Слово «публичный» казалось тогда не очень благозвучным, и преподаватели Шанинки предпочитали использовать более нейтральное понятие public history. Так, в статье 2014 года, одной из первых о публичной истории в России, историк Ирина Савельева заключила понятие «публичная история» в кавычки[12]. Однако в отличие, например, от немецкого языка, где по-прежнему используется англоязычный термин[13], в русском языке в результате прижился его перевод. Более того, само слово «публичный», кажется, получило вторую жизнь: сегодня можно услышать не только о публичной истории, но и о публичных программах в музеях, публичных лекциях, публичной политике и пр. Переосмысление слова «публичный» вряд ли указывает на какое-то существенное преобразование российской публичной сферы, однако «одомашнивание» понятия «публичная история» вполне свидетельствует о растущем интересе российского общества к прошлому и памяти о нем. Эти процессы отражают также попытки профессионального сообщества и, шире, гражданского общества противостоять политизации истории, инструментализации ее государственной властью.
С другой стороны, институционализация публичной истории носит ограниченный характер. Тогда как в США сегодня насчитывается более 200 университетских образовательных программ по публичной истории[14], в России их раз-два и обчелся: кроме магистерской программы в Шанинке, тематикой public history занимаются в Высшей школе экономики в Москве и Санкт-Петербурге, в Пермском и Казанском университетах, Ярославском педагогическом университете и некоторых других местах. Более того, если американские программы уделяют значительное внимание практической стороне публичной истории – способам, инструментам и методикам создания публичных репрезентаций прошлого, то в России – как и в Европе в целом[15] – преподавание публичной истории носит преимущественно теоретический характер. Результатом такой специфики является ориентация выпускников соответствующих программ не на создание публичных репрезентаций прошлого, а на их исследование. В этом смысле характерно, что «практика» в названии этой книги отсылает прежде всего к примерам анализа бытующего в публичном пространстве прошлого, нежели к способам создания его публичных репрезентаций. При этом задача выдвижения на первый план этой стороны «практичности» публичной истории (а не приемов и инструментов «опубличивания» прошлого) шире, чем просто продемонстрировать начинающим исследователям разные подходы к изучению практик публичной истории. Она заключается еще и в том, чтобы показать возможности работы ученых с общественностью. Мы стремимся обратить внимание на то, что публичная история – это не просто решение цеховых проблем исторической науки, но и множество существующих в медиасреде (в широком смысле) проектов, посвященных прошлому и заслуживающих самого пристального внимания. Такой подход является одновременно и отражением целей, которые вполне осознанно поставили перед собой редакторы, и ограничением данной работы, четко очерчивающим задачи на будущее.
Наконец, важно отметить недостаточность русскоязычной литературы по публичной истории. Тогда как на иностранных (прежде всего английском и немецком) языках статей, монографий и справочников по этой теме множество – и библиографические списки составляющих эту книгу глав тому доказательство, на русском языке, несмотря на растущее число занимающихся этой темой авторов, опубликованы единичные статьи и книги[16]. Наиболее заметным является отсутствие учебника или справочного пособия, которое служило бы введением в публичную историю. Книга «Все в прошлом: теория и практика публичной истории» была задумана с целью восполнить этот пробел. Мы надеемся, что она станет той отправной точкой, с которой любой интересующийся прошлым и его бытованием в общественной среде сможет начать взаимодействие с публичной историей как дисциплиной.
СТРУКТУРА КНИГИ
Построенная по тематическому принципу, эта книга рассказывает о роли прошлого в таких разных сферах человеческой деятельности, как театр и кино, литература и журналистика, современное искусство и компьютерные игры, окружающая среда и музыка. Она призвана быть путеводителем по разнообразному ландшафту существующих проектов и исследований по публичной истории. Профессионалы, занимающиеся театром, краеведы и авторы комиксов редко встречаются на одной конференции – или под одной обложкой. Пространство публичной истории в целом и эта книга в частности предоставляют им такую возможность.
Книга делится на пять тематических разделов: «Жить в прошлом», «Писать о прошлом», «Показывать прошлое», «Играть в прошлое» и «Управлять прошлым», – каждый из которых включает четыре-пять глав. Такая структура довольно условна и ни в коем случае не ставит своей задачей категоризировать бытования прошлого. Скорее, предложенные нами разделы игриво – не претендуя ни на полноту и всеохватность, ни тем более на окончательность и однозначность – указывают на существование разных способов взаимодействия с ним.
Каждая глава рассказывает о роли прошлого в конкретной сфере человеческой деятельности. Ради удобства читателей, которые будут обращаться к этой книге как к справочному пособию, мы решили отказаться от затейливых заголовков и назвали главы по тем сферам деятельности и/или медиа, которым они посвящены. Наши авторы любезно согласились на это предложение, за что – помимо всего прочего – мы им очень благодарны.
Раздел «Жить в прошлом» посвящен фрагментам прошлого в окружающих нас пространствах. Здесь собраны главы об окружающей (Юлия Лайус) и городской средах (Алексей Браточкин), краеведческих практиках (Борис Степанов, Алиса Максимова, Дарья Хлевнюк) и цифровом пространстве (Сет Бернстейн, Анастасия Заплатина).
«Писать о прошлом» рассказывает о некоторых формах письма о прошлом – или писательских практиках, обращающихся к прошлому. Из этого раздела можно узнать, чем отличается историческая проза (Станислав Львовский) от биографии (Вера Дубина), что такое альтернативная история и кто такие «попаданцы» (Мария Галина, Илья Кукулин), в чем особенность рассказа о прошлом детям (Артем Кравченко), а также какую роль в формировании образов прошлого играет журналистика (Елена Рачева, Борис Степанов).